ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Станислав Лем

ДРУГ Я хорошо помню обстоятельства, при которых познакомился с Харденом. Это случилось через две недели после того, как я стал помощником инструктора в нашем клубе. Я очень дорожил этим назначением, потому что был самым молодым членом клуба, а Эггер, инструктор, сразу же, в первый день моего дежурства в клубе, заявил, что я вполне интеллигентен и настолько разбираюсь во всей лавочке (так он выразился), что могу дежурить самостоятельно. И действительно он тут же ушел. Я должен был дежурить через день до шести, консультировать членов клуба по техническим вопросам и выдавать им карточки QDR по предъявлении билетов с уплаченными взносами. Как я уже сказал, я был очень доволен своим постом, однако вскоре сообразил, что для выполнения моих обязанностей совершенно не нужно знать радиотехнику, потому что никто не обращался за консультацией. Здесь можно было бы обойтись простым служащим, однако такому клуб должен был платить, я же дежурил даром и не только не имел от этого никакой корысти, а, напротив, терпел ущерб, если учесть вечное брюзжание матери, которая требовала, чтобы я сиднем сидел дома, когда ей хотелось пойти в кино и оставить малышей на моем попечении. Из двух зол я предпочитал дежурства. Внешне наше помещение выглядело вполне прилично. Стены были сверху донизу увешаны квитанциями радиосвязи со всего света и пестрыми плакатами, скрывавшими подтеки, а возле окна в двух застекленных шкафчиках помещалась кое-какая коротковолновая аппаратура старого типа. Была у нас и мастерская, переделанная из ванной, без окна. В ней нельзя было работать даже вдвоем, не рискуя выколоть друг другу глаза напильниками. Эггер, по его словам, питал ко мне огромное доверие, однако не столь огромное, чтобы оставить меня наедине с содержимым ящика письменного стола. Он выгреб оттуда все подчистую и унес к себе, не оставив даже писчей бумаги, так что мне приходилось вырывать листки из собственных тетрадок. В моем распоряжении находилась печать, хотя я и слышал, как Эггер сказал председателю, что ее, собственно, следовало бы прикрепить цепочкой к ящику стола. Я хотел использовать время для сборки нового приемника, но Эггер запретил уходить в часы дежурства в мастерскую, - как бы, мол, кто-нибудь не забрался в клуб и не стянул что-либо. Это было чистейшей воды вздором - хлам в шкафчиках не представлял никакой ценности, - но я не сказал этого Эггеру, потому что он вообще не признавал за мной права голоса. Теперь я вижу, что чересчур с ним считался. Он без зазрения совести эксплуатировал меня, но этого я тогда еще не понимал. Не помню, в среду или в пятницу появился впервые Харден, - впрочем это безразлично. Я читал очень интересную книгу и злился: в ней не хватало множества страниц. Все время нужно было о чем-то догадываться, и я опасался, что самого важного в итоге не окажется, а тогда все чтение пойдет насмарку - обо всем не догадаешься. Внезапно послышался робкий стук. Это очень удивило меня, так как двери всегда были открыты настежь. Наш клуб обосновался в бывшей квартире. Кто-то из радиолюбителей говорил мне, что в такой скверной квартире никто не хотел ютиться. Я крикнул "войдите", и вошел посторонний, которого я никогда не видал. Я знал, - если не по фамилии, то по крайней мере в лицо всех членов клуба. Незнакомец стоял в дверях и смотрел на меня, а я разглядывал его, сидя за письменным столом; так мы созерцали друг друга некоторое время. Я спросил, чего он хочет, и подумал, что если бы этот человек пожелал вступить в клуб, то у меня не нашлось бы даже вступительного формуляра: их тоже забрал Эггер. - Здесь клуб коротковолновиков? - спросил вошедший, хотя это было написано на дверях и на воротах. - Да, - ответил я, - что вам угодно? Но вошедший как будто не слышал вопроса. - А... простите, вы тут работаете? - спросил он, сделал два шага в мою сторону, ступая словно по стеклу, и поклонился. - Дежурю, - ответил я. -


 

Слитки как бы сами попали мне в руки. Я
не отдавал себе отчета, зачем это делаю, но, вспомнив комнатку Хардена,
перестал колебаться. Вполне вероятно, что "друг" не почувствует подвоха -
Эггер тоже не раскусил.
"Когда припой потечет, - размышлял я, залуживая паяльник, - он,
несомненно, прикажет Хардену вновь отнести аппарат в мастерскую, а может
быть, даже пожелает лично представиться мне. Впрочем, возможно, и
обозлится, но что он мне сделает? " Мысль о том, что я оставлю в дураках
этого эгоистичного эксплуататора, доставляла мне огромное удовольствие.
Закончив пайку проводников, мы принялись монтировать трансформатор.
Тут выяснилось, как я подозревал раньше, что Харден просто не в состоянии
унести аппарат в одиночку. Дело было не столько в тяжести, сколько в ее
размещении. Аппарат получился более метра длиной и с того края, где
помещался трансформатор, очень тяжелый, вместе с тем настолько неудобный,
что просто смешно было смотреть, как Харден, крайне озабоченный, в полном
отчаянии примеряется к нему и так и эдак, пробует взять под мышку,
опускается на колени и просит, чтобы я взвалил аппарат ему на спину.
Наконец он решил сбегать к дворнику и одолжить у него мешок. Я посоветовал
не делать этого: аппарат слишком длинный, и, как ни ухитряйся, будешь
задевать его ногами, что наверняка не пойдет на пользу лампам. Тогда
Харден начал копаться в бумажнике, но денег на такси не хватало; у меня их
также не было. Окончательно подавленный, он сидел некоторое время на
табурете, ломая пальцы, а затем взглянул на меня исподлобья.
- Не согласитесь ли вы... помочь мне?...
Я ответил, что, сделав уже так много, не откажу и теперь: он
просветлел, но тут же принялся пространно объяснять, что сначала должен
посоветоваться с другом. Мне было любопытно, как он это сделает: время
было уже позднее, и я не мог ждать Хардена в клубе. Он прекрасно это знал.
Харден поднялся, некоторое время размышлял, бормоча что-то себе под
нос и расхаживая по комнате, и, наконец, осведомился, нельзя ли
воспользоваться телефоном. Еще от прежних жильцов остался в коридоре
телефон-автомат, которым мало кто пользовался; думаю, что о нем попросту
забыли. Харден рассыпался в извинениях, но все же закрыл дверь в коридор;
я должен был ждать в комнате, пока он поговорит с другом. Это меня слегка
задело; я сказал, что он может быть спокоен, и заперся изнутри, когда
Харден вышел.
Поскольку речь шла о вещах более серьезных, чем уважение к
подозрительности какого-то неизвестного чудака, я попробовал подслушивать
у дверей, - но ничего не услышал. Помещение клуба соединялось с коридором
вентиляционным отверстием, прикрытым куском продырявленной жести, который
можно было отодвинуть. Недолго думая, я подпрыгнул, ухватился за раму и
подтянулся вверх, как на трапеции. Было очень трудно отодвинуть задвижку,
но все же я сделал это и приблизил ухо к отверстию. Я не разбирал слов, а
только улавливал интонацию уговоров и просьб. Харден повысил голос:
- Это же я, я, ты ведь узнаешь меня! Почему ты не откликаешься?
Ему ответило урчание трубки, удивительно громкое, потому что я слышал
его сквозь узкое отверстие в стене. Я подумал, что телефон испортился, -
но Харден продолжал что-то говорить, повторил несколько раз "невозможно" и
умолк. В трубке раздавалось бормотанье, Харден кричал:
- Нет! Нет! Уверяю тебя! Я вернусь один!
Он снова умолк. Я напрягался из последних сил, вися на согнутых
руках, потом немного выпрямил их, чтобы передохнуть, а когда вновь
подтянулся, до меня донесся обеспокоенный голос Хардена:
- Ну хорошо, все так, в точности так! Только не откликайся, слышишь!
Власть, понимаю, власть над миром!
Руки у меня немели. Я легко спрыгнул, чтобы не производить шума, и
открыл дверь. Харден вернулся внешне успокоенный, но явно не в своей
тарелке - в таком настроении он всегда возвращался от "друга". Не глядя на
меня, отворил окно.
- Как вы думаете, будет туман? - спросил он.
Маленькие радужные ореолы окружали уличные фонари, к обычно бывает
после холодного, дождливого дня.
- Уже есть, - ответил я.
- Сейчас пойдем...
Став на колени возле аппарата, Харден принялся обертывать его
бумагой. Потом вдруг замер.
- Не ставьте это ему в вину. Он такой... подозрительный! Если бы вы
понимали... Он в таком тяжелом, отчаянном положении! - Харден вновь умолк.
- Я все время боюсь сказать лишнее, о чем не велено... - произнес он тихо.
Его слезящиеся голубые глаза кротко уставились в пол. Я стоял перед
ним, засунув руки в карманы, а он словно не осмеливался посмотреть мне в
лицо.
- Вы не сердитесь, правда?
Я сказал, что лучше этого не касаться. Харден вздохнул и притих.
Упаковав аппарат, мы сделали с каждой стороны по петле, чтобы легче
было нести. Когда все было готово, Харден, поднимаясь с колен, сказал, что
мы поедем на автобусе, а потом на метро... И нам останется пройти пешком
еще часть пути... правда, не очень большую... но все же... А затем мы
отнесем аппарат в одно место. Друга там не будет - его там вовсе нет, - мы
только оставим груз, а он уже сам потом за ним придет.
После этого я почти не сомневался, что "друг" находится именно там,
куда мы направляемся. Следует сказать, что не было на свете человека,
менее способного выдать ложь за истину, чем Харден.
- Ввиду значения, которое это имеет... осмеливаюсь просить...
Исключительное условие... учитывая... - начал Харден, глубоко вздохнув,
когда я думал, что он уже прекратил свои словоизлияния.
- Скажите прямо, в чем дело. Я должен дать клятву?
- О нет, нет, нет... Дело в том, что не согласитесь ли вы...
Последний участок пути до того места... пройти задом наперед.
- Задом наперед? - Я вытаращил глаза, не зная, как отнестись к этому.
- Ведь я же упаду.
- Нет, нет... Я поведу вас за руку.
У меня просто не хватало сил препираться с Харденом; он находился
между мной и своим другом словно между молотом и наковальней. Один из нас,
очевидно я, всегда должен был уступать. Харден, поняв, что я согласен,
закрыл глаза и прижал мою руку к груди. У любого другого человека это
выглядело бы наигранно, но Харден был действительно таков. Чем больше я
любил его, а на этот счет у меня уже не было никаких сомнений, тем больше
он меня злил, особенно своей расхлябанностью и тем поклонением, которое
воздавал "другу".
Через несколько минут мы вышли из здания; я старался шагать в ногу с
Харденом, что было нелегко, так как тот все время сбивался. Улицу
обволакивал густой, как молоко, туман. Фонари чуть тлели оранжевыми
пятнами.
Автобусы едва ползли, мы ехали в два раза дольше, чем обычно, в
давке, какая бывает во время тумана. Выйдя из метро на парковой станции, я
после пяти минут ходьбы по Харден петляет: электрическое зарево, словно
стоящее над широкой площадью, проплыло справа, а через несколько минут
появилось слева, однако это могли быть и две разные площади. Харден очень
торопился и, так как груз был довольно тяжел, прерывисто дышал. Мы
представляли, должно быть, странную пару. Сквозь клубы тумана и уродливые
тени деревьев мы, подняв воротники, несли за оба конца длинный белый ящик,
точно какую-то статую.
Потом стало так темно, что исчезли и тени. Харден с минуту шарил
рукой по стене здания и двинулся дальше. Возник длинный забор, а в нем то
ли пролом, то ли ворота. Мы вошли в это отверстие. Невдалеке проревел
гудок парохода, и я подумал, что где-то поблизости находится канал, по
которому идут суда. Мы шагали по огромному двору, я то и дело спотыкался о
листы жести и беспорядочно разбросанные трубы, что было весьма некстати,
так как нас связывала общая ноша. От непомерной тяжести у меня уже ныла
рука, но тут Харден предложил остановиться возле дощатой стенки - в том,
что стенка была дощатая, я удостоверился, дотронувшись до нее. Я слышал
скрип железного троса, на котором над нашими головами раскачивался фонарь;
свет казался сквозь туман красноватым, ползающим из стороны в сторону
червячком. Харден тяжело дышал, прислонившись к стене - должно быть,
какого-то барака, решил я, ибо, поднявшись на цыпочки, без труда коснулся
плоской крыши строения, крытой толем - на ладони остался запах смолы.
Следуя поговорке: тонущих надо спасать даже вопреки их желанию, я вынул из
кармана кусочек мела, который положил туда, выходя из клуба, и, поднявшись
на носках, поставил наугад в темноте два больших креста на крыше. Если кто
и будет искать знаков, полагал я, то ему и в голову не придет становиться
на цыпочки и заглядывать на крышу. Харден настолько устал, что ничего не
заметил, впрочем, было абсолютно темно, только далеко впереди стояло
мутное зарево, словно там проходила хорошо освещенная магистраль.
- Пойдем, - шепнул Харден.
На башне начали бить часы, я насчитал девять ударов. Мы шли по
твердой, гладкой, как будто оцементированной поверхности. Пройдя несколько
десятков шагов, Харден приостановился и попросил, чтобы я повернулся. Мы
двинулись снова, я пятился, а он, так сказать, управлял мной, поворачивая
ношу вправо и влево. Все это выглядело как глупая игра, но мне было не до
смеха - эту уловку наверняка выдумал его "друг". Я надеялся, что мне
удастся его перехитрить, и в то же время понимал, что это невозможно:
стало еще темней. Мы оказались среди стропил каких-то лесов, два раза я
ушибся о деревянную обшивку. Харден водил меня, как в лабиринте. Я уже
хорошенько взмок и тут неожиданно уперся спиной в дверь.
- Пришли, - шепнул Харден.
Он велел мне наклонить голову. Мы стали на ощупь спускаться по
каменным ступеням вниз. Груз порядком досадил нам на этой лестнице. Когда
она кончилась, мы оставили аппарат у стены. Харден взял меня за руку и
повел дальше. Впереди что-то скрипнуло, но это не был звук, который издает
дерево. Там, где я стоял, было теплей, чем на дворе. Харден отпустил мою
руку. Я замер, вслушиваясь в тишину, пока не осознал, что она пронизана
низким басовым гудением, сквозь которое прорывается нежное тончайшее
жужжание точно какой-то гигант играл где-то, очень далеко, на гребенке.
Мелодия была знакомой: вероятно, я слышал ее недавно. Наконец Харден нашел
ключ и загремел им в замке. Невидимая дверь подалась, как-то по-особому
чмокнув слабый звук тут же утих, будто отрезанный ножом. Осталось только
мерное басовое гудение.
- Мы на месте, - сказал Харден, подтянув меня за руку. - Уже на
месте!
Он говорил очень громко, и ему вторила черная замкнутая пустота.
- Теперь мы вернемся за аппаратом, только я включу свет... сейчас...
Осторожно... будьте внимательны! - выкрикивал Харден неестественно высоким
голосом. Запыленные лампочки осветили высокие стены помещения. Я
зажмурился. Я стоял у дверей, рядом проходили толстые трубы центрального
отопления.
Посреди находилось некое подобие стола, сколоченного из досок и
заваленного инструментами; вокруг лежали какие-то металлические детали.
Больше ничего не удалось разглядеть, так как Харден позвал меня; мы
вернулись в коридор, слабо освещенный через распахнутые двери, и вдвоем
внесли аппарат в бетонированный подвал. Мы поставили аппарат на стол.
Харден вытер платком лицо и схватил меня за руку с судорожной усмешкой, от
которой у него дрожали уголки губ.
- Благодарю вас, сердечно благодарю... Вы устали?
- Нет, - ответил я.
Я заметил, что подле железных дверей, в которые мы вошли, в стенной
нише находится трансформатор высокого напряжения, металлический шкаф,
покрытый серым лаком. На приоткрытой дверце виднелся череп и скрещенные
кости. По стене тянулись бронированные кабели, исчезавшие под потолком.
Басовое гудение доносилось из трансформатора - явление совершенно
нормальное. В подвале больше ничего не было. И все же казалось, кто-то
меня разглядывает; это было так неприятно, что хотелось втянуть голову в
плечи, как на морозе. Я повел взглядом вокруг - в стенах, в потолке не
было ни одного окошка, клапана или ниши - ни единого места, где бы можно
было укрыться.
- Пойдем? - спросил я. Я был весь собран и напряжен больше всего меня
раздражало поведение Хардена. Все в нем было неестественно: слова, голос,
движения.
- Отдохнем минутку, очень холодно, а мы разогрелись, - бросил он с
необъяснимой живостью. - Можно мне... кой о чем вас спросить?
- Слушаю...
Я все еще стоял у стола, стараясь подробно запомнить форму подвала -
хотя еще не знал, зачем мне это может понадобиться. Внезапно я вздрогнул:
на дверце трансформатора поблескивала слегка окислившаяся латунная
табличка с паспортом. На ней был проставлен фабричный номер. Этот номер
необходимо было прочесть.
- Что бы вы сделали, обладая неограниченной силой... получив
возможность сделать все, чего бы вы только ни захотели?..
Я оторопело смотрел на Хардена. Трансформатор мерно гудел. Лицо
Хардена, полное напряженного ожидания, дергалось. Он боялся? Чего?
- Н... не знаю... - пробормотал я.
- Пожалуйста, скажите... - настаивал Харден. - Скажите так, словно
ваше желание могло бы исполниться немедленно, сию же минуту...
Мне показалось, что кто-то смотрит на меня сзади. Я обернулся. Теперь
мне была видна приоткрытая железная дверь и тьма за нею. Может о н стоит
там? Казалось, это сон нелепый сон.
- Очень прошу вас... - прошептал Харден, запрокинув лицо, полное
вдохновения и страха, словно он решался на что-то неслыханное. Вокруг
царила тишина, только непрерывно гудел трансформатор.
"Безумен не он, а его друг! " - пронеслось у меня в голове.
- Если бы обладал неограниченной... силой? - повторил я.
- Да! Да!
- Я постарался бы... нет, не знаю. Ничего не приходит мне в голову...
Харден крепко схватил меня за руку, тряхнул ее, глаза у него
сверкали.
- Хорошо... - прошептал он мне на ухо. - А теперь пойдем, пойдем!
Он потянул меня к дверям.
Мне удалось прочесть номер трансформатора: F 43017. Я повторил его
про себя, когда Харден подошел к выключателю. В последний момент, прежде
чем погас свет, я заприметил нечто особенное. На листе алюминия возле
стены стоял ряд стеклянных чашечек. В каждой, погруженная в подстилку из
мокрой ваты, покоилась, как в инкубаторе или гнезде, подушечка мутного
желе, вздутая, пронизанная темными нитями, тонкими, как волосы. На
поверхности этих комочков виднелись следы той характерной гофрировки,
какая бывает обычно на листках сухого желатина. Я видел алюминиевый лист и
стеклянные сосуды лишь секунду, потом наступила темнота, в которую я,
ведомый за руку Харденом, унес эту картину. Мы вновь стали кружить и
лавировать между опорами призрачных лесов. Холодный, влажный воздух принес
мне облегчение после душной атмосферы подвала. Я все время твердил про
себя номер трансформатора, пока не почувствовал, что не забуду его. Мы
долго петляли по пустынным переулкам. Наконец показалась светящаяся
изнутри стеклянная колонка остановки.
- Я подожду с вами... - предложил Харден.
- Вы поедете со мной?
- Нет, знаете ли... может быть, вернусь... То есть... поеду... к
нему.
Я сделал вид, что не заметил обмолвки.
- Еще сегодня произойдет нечто необычайно важное... и за вашу помощь,
за вашу доброту и терпеливость...
- О чем тут говорить! - прервал я в сердцах.
- Нет! Нет! Вы не понимаете, что если вы - как бы это выразить? - вы
были подвергнуты некоторому... следовательно... Я буду ходатайствовать,
чтобы завтра же вы сами... И вы поймете, что не было обычной услугой,
оказанной неизвестно кому, человеку вроде меня или любому из нас, вы
поймете, что речь идет о... обо всем мире... - закончил он шепотом.
Харден смотрел на меня, быстро мигая; я плохо понимал его, но сейчас
он по крайней мере больше походил на себя самого - на того Хардена,
которого я знал.
- О чем вы, собственно, намереваетесь ходатайствовать? - осведомился
я. На остановке все еще никого не было.
- Я знаю, вы не питаете к нему доверия... - печально отозвался
Харден. - Вы думаете, что это... существо, способное к чему-либо
низкому... А для меня то, что я, по сути, случайно первым, первым смог...
я был одинок, совсем одинок и вдруг - пригодился такому... Ну, да впрочем,
что там... а ведь сегодня наступит первое...
Он прикрыл рот дрожащими пальцами, словно боясь произнести то, о чем
не смеет говорить.
В тумане вспыхнули фары подъезжавшего автобуса.
- Кто бы там ни был этот ваш друг - мне ничего от него не надо! -
крикнул я, перекрывая визг тормозов и шум мотора.
- Вы увидите! Сами увидите! Только прошу вас прийти ко мне завтра
после полудня - кричал Харден. - Вы придете? Придете?!
- Хорошо, - бросил я, стоя уже на подножке. Обернулся в последний раз
и увидел, как он в своем куцем пальтишке робко махал поднятой рукой в знак
прощанья.
Когда я вернулся, мать уже спала; я разделся в темноте. Но едва
заснул, как что-то заставило меня встрепенуться. Сидя на кровати, я
пытался вспомнить, что мне приснилось. Я блуждал в непроглядной тьме
лабиринта среди металлических стен и перегородок, с растущим ужасом бился
о какие-то запертые двери, слыша все более мощное урчание, чудовищный бас,
который непрестанно повторял одни и те же такты мелодии: татити-та-та...
Татити-та-та...
Это была та самая мелодия, которую я слышал в бетонированном
подземелье. Только теперь я узнал ее: начало адажио Дален-Горского.
"Не знаю, в своем ли уме Харден, но сам я, вероятно, рехнусь от всего
этого", - подумал я, переворачивая нагревшуюся подушку. Странное дело: в
эту ночь, несмотря ни на что, я спал.
Не было еще восьми часов утра, когда я направился к знакомому
технику, работавшему в фирме электрических установок. Я попросил его
позвонить в управление городской сети и узнать, где установлен
трансформатор F 43017. Я сказал, что речь идет о предприятии.
Он даже не удивился. Он без труда получил подробную информацию,
поскольку звонил от имени фирмы. Трансформатор находился в здании
объединения электронных предприятий на площади Вильсона.
- Какой номер дома? - спросил я. Техник усмехнулся.
- Номер не нужен. Сам увидишь.
Я поблагодарил его и поехал прямо в техническую библиотеку. В
отраслевом каталоге, лежавшем в зале, я нашел Объединение электронных
предприятий. "Акц. общ. с огр. отв. - гласил каталог, - специализирующееся
по услугам в области прикладной электроники. Сдает в аренду почасово или
аккордно электронные вычислительные машины, машины, переводящие с языка на
язык, а также машины, перерабатывающие всевозможную, поддающуюся
математизации информацию".
Большая реклама, помещенная на другой странице, возвещала, что в
центральном здании объединения строится самая мощная электронная машина в
стране, которая может решать одновременно несколько задач. Кроме того, в
здании на площади Вильсона помещается семь электронных мозгов меньшего
размера, которые можно арендовать по стандартизованному ценнику. За три
года своей деятельности фирма решила 176000 задач из области атомных и
стратегических исследований, в которых было заинтересовано правительство,
а также банки, торговые и промышленные круги в стране и за рубежом. Кроме
того, фирма перевела с семи языков свыше 50000 научных книг по всем
отраслям знаний. Арендованный мозг остается собственностью фирмы, которая
гарантирует успех в случае, "когда решение проблемы вообще находится в
пределах возможного". Уже сейчас можно делать по телефону заказы на работу
самой большой установки. Пуск ее - дело ближайших месяцев, в настоящее
время она находится в стадии отладки.
Я записал все эти данные и покинул библиотеку в каком-то лихорадочном
состоянии. Я шел пешком в сторону площади Вильсона, натыкаясь на прохожих;
два или три раза меня чуть не переехал автомобиль.
Номер действительно оказался ненужным. Еще издали я разглядел здание
ОЭП, его одиннадцать этажей и три крыла, сверкающие вертикальными полосами
алюминия и стекла. На паркинге перед входом стояла армада автомобилей; за
ажурными воротами виднелся обширный газон с бьющим фонтаном, а дальше -
огромные стеклянные двери с каменными статуями по бокам. Я обошел здание
вокруг; за восточным крылом начиналась длинная узкая улица. Дальше на
протяжении нескольких сот метров тянулись заборы, я нашел ворота, в
которые непрерывно въезжали автомобили. Подошел к ним; за забором
простиралась обширная площадь. В глубине стояли приземистые бараки
гаражей, был слышен рокот моторов, заглушаемый по временам тарахтеньем
бетономешалок, работавших в стороне: груды кирпича, разбросанные листы
железа и трубы говорили о том, что здесь идут строительные работы. Над
бараками и лесами, со стороны площади Вильсона, вздымался сверкающий
массив одиннадцатиэтажного здания.
Оглушенный, словно во сне, я вышел на улицу. Некоторое время я бродил
по площади Вильсона, разглядывая огромные окна, в которых, несмотря на
дневное время, горел свет. Я прошел сквозь ряды автомобилей, стоявших на
паркинге, миновал наружные ворота и, обойдя газон с фонтаном, проследовал
через главный вход в мраморный вестибюль, огромный, как концертный зал. В
нем было пусто. Наверх вели лестницы, покрытые коврами, светящиеся
таблички информаторов указывали направления: между двумя лестницами
двигались скоростные лифты. По медным табличкам прыгали огоньки. Ко мне
подошел высокий швейцар в серой ливрее с серебряными галунами. Я сказал,
что хочу кое-что выяснить об одном из работников фирмы; швейцар провел
меня к небольшому бюро. Здесь за изящным стеклянным столиком сидел
вылощенный субъект, у которого я спросил, работает ли в фирме Харден. Он
слегка приподнял брови, улыбнулся, попросил подождать и, заглянув в
какой-то скоросшиватель, ответил, что у них действительно есть такой
сотрудник.
Я поблагодарил и вышел, еле держась на ногах. Лицо у меня горело; с
облегчением я вдохнул холодный воздух и приблизился к фонтану, бившему
посреди газона. Я стоял у фонтана, чувствуя, как на щеках и на лбу оседают
прохладные капельки, несомые ветром, и тут что-то заторможенное в моей
голове сдвинулось, и я понял, что, собственно говоря, знал все уже раньше,
только не мог разгадать. Я снова выбрался на улицу и побрел вдоль здания,
поглядывая вверх; и одновременно что-то во мне медленно, но непрерывно
падало, точно летело куда-то. Внезапно я заметил, что вместо
удовлетворения испытываю подавленность, чувствую себя просто несчастным,
словно случилось что-то ужасное.
Почему? Этого я не знал. Так вот для чего Харден явился ко мне
клянчить проволоку и просить о помощи, вот ради чего я работал по вечерам,
записывая адажио Горского, таскал в темноте аппарат, отвечал на странные
вопросы...
"О_н_ находится там, - подумал я, глядя на здание, сразу на всех
этажах, за всеми стеклами и за этой стеной". И внезапно мне показалось,
что здание смотрит на меня, вернее, из окон выглядывает нечто недвижимое,
громадное, притаившееся внутри. Чувство это сделалось столь сильным, что
хотелось кричать: "Люди! Как можете вы так спокойно ходить, заглядываться
на женщин, нести свои дурацкие портфели! Вы ничего не знаете! Ничего! " Я
зажмурился, сосчитал до десяти и вновь открыл глаза. Машины с визгом
остановились, полицейский переводил через улицу маленькую девочку с
голубой игрушечной коляской, подъехал роскошный "флитмастер", пожилой,
благоухающий одеколоном человек в черных очках вышел из машины и
направился в сторону главного входа.
"Видит ли он? Каким образом? " - размышлял я, и, непонятно почему, это
показалось мне тогда самым главным. Тут что-то кольнуло меня в сердце - я
вспомнил Хардена. "Подходящая парочка друзей! Какая гармония! А я -
круглый идиот! " Неожиданно вспомнилась проделка с металлом Вуда. С минуту
я испытывал злобное удовлетворение, потом - страх. Если он обнаружит, то
будет преследовать меня? Гнаться за мной? Каким образом?
Я бросился к станции метро, но когда обернулся и издалека еще раз
посмотрел на великолепное здание, у меня опустились руки. Я знал, что
ничего не могу сделать, каждый, к кому подойду, попросту высмеет меня,
примет за несмышленого щенка, у которого мутится в голове. Я уже слышал
голос Эггера: "Начитался разных сказок, и вот вам, пожалуйста... "
Потом спохватился, что после полудня надо зайти к Хардену. Постепенно
мною овладевала холодная ярость. Слова складывались в фразы - я скажу ему,
что презираю его, пригрожу, что если он осмелится вместе со своим "другом"
что-либо замышлять, строить какие-либо планы... - о чем, собственно, они
мечтали?
Я стоял перед входом в метро и не отрываясь смотрел на далекое
здание. Вспомнил швейцара в серой ливрее и выбритого чиновника, и внезапно
все показалось мне абсурдным, нереальным, невозможным. Я не мог выставить
себя на посмешище, поверив одинокому и несчастному от одиночества чудаку,
который создал воображаемый мир, какого-то всемогущего друга, рисовал по
ночам запутанные, бессмысленные схемы.
Но кто же в таком случае играл на трансформаторе адажио
Дален-Горского?
Ну хорошо... Он существовал. Что он делал? Вычислял, переводил, решал
математические задачи. И в то же время наблюдал за всеми, кто к нему
приближался, и изучал их, пока не выбрал того, кому смог довериться.
Тут я очнулся перед распахнутыми воротами, в которые въезжал
грузовик. Только теперь я понял, что не спустился в метро, а прошел по
улице к задней стороне громадного здания. Я перебирал в памяти людей, к
которым мог бы обратиться, - но никто не шел на ум. С чего начать?
Вспомнив слово "конъюгатор", которым Харден назвал аппарат, я снова
машинально двинулся вперед. Cоnjugo, conjugare связывать, соединять - что
бы это значило? Что с чем хотел он соединить? А может, войти к Хардену и
захватить его врасплох, ошеломить, бросить ему в лицо: "я знаю, кто ваш
друг! " Как он поступит? Кинется к телефону? Испугается? Бросится на меня?
Вряд ли. Но разве знал я, что могло быть невозможным во всей этой истории?
Почему в бетонированном подвале он задал мне тот вопрос? Харден не сам его
выдумал, за это ручаюсь головой.
Так я блуждал около часа, временами почти вслух разговаривая сам с
собой, придумывал тысячи вариантов, но ни на что не мог решиться. Миновал
полдень, когда я поехал в городскую библиотеку, набрал гору книг и уселся
под лампой в читальне.
1 2 3 4
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я