ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Лем Станислав

Осмотр На Месте


 

Тут выложен учебник Осмотр На Месте , который написал Лем Станислав.

Данная книга Осмотр На Месте учебником (справочником).

Книгу-учебник Осмотр На Месте - Лем Станислав можно читать онлайн или скачать бесплатно тут, на этой странице, без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Осмотр На Месте: 285.57 KB

скачать бесплатно книгу: Осмотр На Месте - Лем Станислав



ОСМОТР НА МЕСТЕ


1. В ШВЕЙЦАРИИ
Приземлившись на мысе Канаверал, я отдал корабль в ремонт и начал
думать о даче. После столь долгого путешествия мне полагался отдых. Земля
кажется точкой только из космоса, после посадки оказывается, что она
довольно обширна. А для хорошего отдыха мало красивых видов - необходима
еще надлежащая осторожность. Поэтому я поехал к кузену профессора
Тарантоги, который имеет разумную привычку читать газеты не сразу, а
несколько недель погодя, когда они отлежатся. Я предпочел выбрать курорт у
знакомого, чем в какой-нибудь публичной библиотеке. Пересекать магнитные
поля Галактики - это не фунт изюму. Кости ноют уже порядочно. К тому же
дает о себе знать колено, которое я вывихнул в Гималаях, в альпинистском
лагере, когда алюминиевый табурет подо мной подломился. Лучшее средство от
ревматизма - это чтобы было посуше и погорячее, разумеется, в
климатическом, а не в военном смысле. Ближний Восток, как обычно, не
входил в расчет. Арабы по-прежнему изображают собой слоеный пирог, в
котором их государства сливаются, делятся, объединяются и дерутся между
собой по тысяче разных причин, которых я даже не пробую уразуметь. Южные,
солнечные склоны Альп были бы в самый раз, но там уже не ступит моя нога с
тех пор, как меня похитили в Турине в качестве дочери герцога ди Кавалли,
а может, ди Пьедимонте. Это так до конца и не выяснилось. Я приехал на
астронавтический конгресс, сессия закончилась после полуночи, назавтра
надо было лететь в Сантьяго, я заблудился в городе, не смог отыскать
гостиницу и въехал в какую-то подземную автостоянку, чтобы вздремнуть хотя
бы в машине. Единственное свободное место было, правда, огорожено
разноцветными лентами, кажется, в знак того, что дочка герцога была с
кем-то обвенчана, но я ничего об этом не знал, а впрочем, какое это имело
значение в час ночи. Сперва мне засунули в рот кляп и связали, потом
упаковали в кофр, машину вывели на улицу, погрузили на большой прицеп,
которым перевозят новые автомобили, и повезли в свое убежище. Я, правда,
мужчина, но теперь пол с ходу не определишь, бороды я не ношу, отличаюсь
незаурядной красотой, - словом, они вытащили меня из багажника у подножья
великолепной горной панорамы и провели в одиноко стоящий домик. Стерегли
меня двое верзил, на смену; за окном - альпийские снега, но, разумеется,
позагорать не пришлось, куда там. Со смуглым усачом я играл в шашки - для
шахмат он был туповат, а второй, без усов, зато с бородой, имел несносную
привычку называть меня антрекотом. Это был намек на мою судьбу в случае,
если герцог с супругой не заплатят выкупа. Они уже знали, что я ничего
общего не имею с семейством ди Кавалли - или ди Пьедимонте, - но это вовсе
не сбило их с толку, ведь суррогатное похищение стало делом обычным. Перед
тем уже было несколько случаев похищения не тех детишек, что намечались, и
родители детей, подлежавших похищению, помогли неимущим. Потом это
распространилось и на совершеннолетних. Немцы называют это
Erzatzentfuhrung, а они в таких делах доки. На беду, когда очередь дошла
до меня, эрзац-похищений стало слишком уж много, сердца богачей
очерствели, и никто не давал за меня даже ломаного гроша. Пробовали
что-нибудь выторговать в Ватикане, церковь, как известно, милосердствует
профессионально, но тянулось это ужасно долго. Целый месяц я вынужден был
играть в шашки и выслушивать гастрономические угрозы субъекта, который к
тому же невыносимо потел и только гоготал, когда я просил его принять душ:
ведь в доме есть ванная, а спину я ему сам намылю. В конце концов и
церковь не оправдала надежд. Я присутствовал при их ссоре, они чуть не
подрались, одни кричали "резать", вторые - за загривок, мол, герцогинину
дочку, и вон со двора.
Герцогининой дочкой уперся называть меня тот, смуглый. У него на
темени был жировик, и мне все время приходилось его разглядывать. Ел я,
понятно, то же, что и они, с той лишь разницей, что они облизывали
пальчики после макарон на оливковом масле, а меня от этого мутило. Шея еще
болела с тех пор, как они пытались заставить меня признаться, что я по
крайней мере какой-нибудь свойственник герцога, раз въехал на герцогский
паркинг, и порядочно приложили мне за свои обманутые ожидания. С тех пор
Италия перестала существовать для меня.
Австрия довольно мила, но я знаю ее как свои пять пальцев, а хотелось
чего-нибудь новенького. Оставалась Швейцария. Я решил спросить кузена
Тарантоги, какого он о ней мнения, но оказалось, что сделал глупость,
затеяв с ним разговор; он, правда, заядлый путешественник, но вместе с тем
антрополог-любитель, собирающий так называемые граффити по всем уборным на
свете. Весь дом он превратил в их хранилище. Когда он заводит речь о том,
что люди изображают на стенах клозетов, глаза у него загораются огнем
вдохновения. Он утверждает, что только там человечество абсолютно искренне
и на этих кафельных стенах виднеется наше "мене, текел, упарсин", а также
entia non sunt multiрlicanda рraeter necessitatem [Не следует умножать
сущности сверх необходимости (лат.) - изречение, приписываемое английскому
средневековому философу У.Оккаму]. Он фотографирует эти надписи,
увеличивает их, заливает плексигласом и развешивает у себя на стенах;
издали это напоминает мозаику, а вблизи просто спирает дыханье. Под
экзотическими надписями, вроде китайских или малайских, он помещает
переводы. Я знал, что он пополнял свою коллекцию в Швейцарии, но мне это
ничего не дало - он не заметил там никаких гор. Он жаловался, что туалеты
там моют с утра до вечера, уничтожая капитальные надписи; он даже подал
памятную записку в Kulturdezernat [Управление по делам культуры (нем.)] в
Цюрихе, чтобы мыли раз в три дня, но с ним просто не стали разговаривать,
а о том, чтобы пустить его в дамские туалеты, и речи не было, хотя у него
имелась бумага из ЮНЕСКО - уж не знаю, как он ее раздобыл, -
подтверждавшая научный характер его занятий. Кузен Тарантоги не верит ни
во Фрейда, ни во фрейдистов, потому что у Фрейда можно узнать, что думает
тот, кому наяву или во сне чудятся башня, дубина, телефонный столб,
полено, передок телеги с дышлом, кол и так далее; но вся эта мудрость
оказывается бесполезной, если кто-нибудь видит сны напрямую, без обиняков.
Кузен Тарантоги питает личную антипатию к психоаналитикам, считает их
идиотами и пожелал непременно объяснить мне, почему. Он показывал
жемчужины своего собрания, стишки на восьмидесяти, кажется, языках (он
готовит богато иллюстрированную книгу, настоящий компендиум, с цветными
вклейками); разумеется, он сделал и статистические расчеты, сколько чего
появляется на квадратный километр или, может, на тысячу жителей, не помню
уже. Он полиглот, хотя в довольно-таки узкой области; но и это чего-нибудь
стоит, если учесть, какое здесь накоплено лексическое богатство. Он,
впрочем, утверждает, что условия его труда ему претят; нужны хирургические
перчатки, дезодорант с распылителем - а как же? - но ученый обязан
преодолевать в себе непроизвольное отвращение, в противном случае
энтомологи изучали бы одних только бабочек и божьих коровок, а о тараканах
и вшах никто бы ничего не знал. Опасаясь, что я убегу, он держал меня за
рукав и даже подталкивал в спину, к наиболее красочным участкам стены; я
не жалуюсь, говорил он, но жизнь я себе выбрал нелегкую. Человек, который
ходит в публичные писсуары, обвешанный фотоаппаратами и сменными
объективами, волочит за собой штатив и заглядывает во все кабины по
очереди, словно не может решиться, - такой человек вызывает подозрение у
туалетных служительниц, особенно если он отказывается оставить свой груз у
них, а тащит его с собой в кабину; и даже солидные чаевые не всегда
оберегают его от неприятностей. Особенно сильно - как красный платок на
быка - действует на этих блюстительниц клозетной морали (он выражался о
них довольно резко) сверкание фотовспышки из-за закрытых дверей. А при
открытых дверях он не может работать, потому что это раздражает их еще
больше. И странное дело: клиенты, что заходят туда, тоже глядят на него
исподлобья, а порою взглядами дело не ограничивалось, хотя среди них
наверняка имеются авторы, которые должны быть ему хоть немного обязаны за
внимание. В автоматизированных отхожих местах этих проблем нет, но он
обязан бывать везде, иначе собранный материал не будет статистически
репрезентативным. К сожалению, он вынужден ограничиваться выборкой,
мировая совокупность отхожих мест превосходит человеческие силы, - не
помню уж, сколько на свете клозетов, но он и это высчитал. Известно, чем и
как там пишут, когда под рукой ничего нет, и каким образом некоторые особо
изобретательные авторы помещают афоризмы, а то и рисунки под самым
потолком, хотя по фарфору даже шимпанзе не заберется так высоко. Желая из
вежливости поддержать разговор, я высказал предположение, что они носят с
собой складные лестницы; такое невежество его возмутило. В конце концов я
все же вырвался от него и ушел от погони (он что-то кричал мне вслед даже
на лестнице); крайне рассерженный неудачей - ведь о Швейцарии я не узнал
ничего, - я вернулся в гостиницу, и оказалось, что несколько особенно
забористых примеров, которые он мне декламировал, плотно застряли в моем
мозгу; чем больше я силился их забыть, тем упорнее они лезли мне в голову.
Впрочем, по-своему этот кузен был, возможно, и прав, указывая мне на
большую надпись над своим рабочим столом: Homo sum et humani a me alienum
рuto [Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.)].
В конце концов я выбрал Швейцарию. Я уже давно лелеял в душе ее
образ. Встаешь рано, в шлепанцах подходишь к окну, а там - альпийские
луга, лиловые коровы с большими буквами "MILKA" [марка шоколада] на боках;
под перезвон их буколических бубенцов идешь в столовую, где в тонком
фарфоре дымиться швейцарский шоколад, а швейцарский сыр услужливо сверкает
росинками, потому что настоящий эмментальский всегда чуть-чуть потеет,
особенно в дырочках; садишься, гренки хрустят, мед пахнет альпийскими
травами, а блаженную тишину подчеркивает торжественное тиканье настенных
швейцарских часов. Ты разворачиваешь свежую "Нойе Цюрхер Цайтунг" и
видишь, правда, на первой полосе войны, бомбы, цифры убитых, но все это
так далеко, словно через уменьшительное стекло, потому что вокруг тишина и
спокойствие. Может, где-то и есть несчастья, но не здесь, в области
минимального террористического давления; вот, пожалуйста, на всех
страницах кантоны беседуют между собой приглушенным банковским диалектом,
и ты откладываешь непрочитанную газету - ведь если все идет, как
швейцарские часы, зачем читать? Неторопливо встаешь, одеваешься, напевая
старую песенку, и идешь на прогулку в горы. Что за блаженство!
Примерно так я себе это представлял. В Цюрихе я остановился в
гостинице рядом с аэропортом и принялся искать тихий уголок в Альпах на
все лето. Я листал рекламные буклеты со всевозрастающим нетерпением; меня
отпугивали то обещания многочисленных дискотек, то фуникулеры, которые
порциями затаскивают толпы туристов на ледник, а я не люблю толпы; что и
говорить, задача была не из легких, ведь ни горы без комфорта, ни комфорт
без гор меня не устраивали. С первого этажа на последний меня прогнал
электрифицированный гостиничный оркестр, а также кухонная вентиляция,
создающая впечатление (ложное, однако непреодолимое), будто жир на
сковородах не меняли многие годы. Наверху было не лучше. Через каждые
несколько минут на меня обрушивался грохот стартующих неподалеку джетов.
Впрочем, в Европе говорят не "джеты", а "авиалайнеры", но "джет" лучше
передает ощущение ударов по голове. Заглушки в ушах не помогали, потому
что вибрация моторов вворачивается прямо в кости, как бормашина. Поэтому
на третий день я перебрался в новый "Шератон", в центре города, не
сообразив, что это полностью компьютеризованная гостиница. Я получил
апартамент, называемый на американский лад "suite", рекламную авторучку и
пластиковый жетон вместо ключей. Им можно открывать также бар-холодильник,
подключенный к центральному компьютеру. Телевизор по первому требованию
показывал сумму счета на данный момент. Было довольно забавно следить за
неустанным мельканием цифр, словно при показе спортивных гонок, с той
только разницей, что мелькали не доли секунд, а швейцарские франки.
"Шератон" славился возрождением старых традиций; например, на каждом столе
поблескивало серебро столовых приборов; раньше на ножах и вилках
гравировалось "Украдено в "Бристоле", но в "Шератоне" подобных резкостей
избегали: просто в серебре есть что-то такое, из-за чего двери поднимают
тревогу при попытке выйти на улицу с вилкой в кармане. Увы, я сам убедился
в этом, и пришлось потом долго оправдываться. Авторучку я оставил рядом со
стаканом, а чайную ложку засунул в нагрудный карман; но это объяснение не
успокоило надушенного лакея, потому что ложечка сияла, как вымытая, хотя я
ел яйцо всмятку. Ну что ж, я ее облизал, такая у меня привычка, но я не
хотел исповедоваться в своих интимных склонностях перед швейцарцем,
убежденным, будто он говорит по-английски. Я счел инцидент исчерпанным, но
когда - для развлечения - попросил у телевизора счет, он показал его с
ценой одной серебряной ложечки; ошибиться было нельзя. Раз уж я за нее
заплатил, она была моя, и за обедом я засунул в карман точно такую же, что
вызвало новый скандал. "Шератон", объяснили мне, не магазин
самообслуживания. Ложечка, хотя и включенная в счет, остается
собственностью отеля. Это не наказание, а жест вежливости по отношению к
гостю, так как судебные издержки стали бы мне дороже. Моя сутяжническая
жилка была задета, я даже подумал о процессе с "Шератоном", но решил не
портить себе настроение, ибо надеялся все же увидеть Швейцарию своей
мечты.
У двери ванной помещались четыре выключателя, их назначение я так
никогда и не выяснил и вечером залез в постель в темноте. К подушке была
пришпилена карточка с сердечными поздравлениями дирекции, а также
маленькой плиткой "Мильки", но я об этом не знал. Сперва я вонзил себе в
палец булавку, а потом пришлось еще искать шоколадку под одеялом, куда она
завалилась. Когда я ее съел, до моего сознания дошло, что надо опять
чистить зубы, и после непродолжительной внутренней борьбы я так и сделал.
Потом, пытаясь нащупать выключатель у кровати, я нажал на что-то такое,
из-за чего матрац начал трястись. Об абажур билась ночная бабочка. Я не
люблю ночных бабочек, особенно когда они садятся на лицо, и решил ее
прихлопнуть; однако в пределах досягаемости был только здоровенный том
гостиничной Библии в твердом переплете, а швыряться Библией как-то
неловко. Я гонялся за этой бабочкой довольно долго и в конце концов
поскользнулся на альпийских буклетах, которые перед тем побросал на ковер.
Казалось бы, пустяки. Глупости, о которых стыдно писать. Но если
посмотреть глубже, не так уж это и просто. Чем больше комфорта, тем больше
мучений и даже духовных унижений, потому что человек чувствует, что не
дорос до такого богатства возможностей, словно стоит с чайной ложечкой
перед океаном; впрочем, довольно о ложечках.
На следующее утро я позвонил агенту по продаже недвижимости и
попросил его навести справки о небольшой комфортабельной вилле в горах;
возможно, я приобрел бы что-нибудь в этом роде в качестве летней
резиденции. Временами я совершаю поступки, которые удивляют меня самого;
ведь я, собственно, не собирался покупать здесь никаких вилл. А впрочем, и
сам не знаю. Город был, мало сказать что подметен, но отполирован до
зеркального блеска, парки нарядные, как подарки; и эта царящая повсюду
праздничная прибранность казалась предвестием блаженной жизни, которая
почему-то никак не давалась мне в руки. Потратив впустую день, все еще не
решив, где провести лето, я решил как можно быстрее выехать из "Шератона"
и при одной мысли об этом почувствовал немалое облегчение. Подходящую
меблированную квартирку на тихой улочке я нашел на другой день, и даже с
приходящей домработницей, унаследованной от прежнего жильца. Этот день
должен был стать последним днем моего гостиничного житья. Когда я закончил
завтракать, к моему столику подошел крупный, седовласый, представительный
мужчина, назвавшийся адвокатом Трюрли. Положив рядом с собой большую
папку, он попросил у меня минуту внимания. Он сообщил мне, что известный
швейцарский миллионер, доктор Вильгельм Кюссмих, будучи давним энтузиастом
моей астронавтической деятельности и заядлым читателем моих сочинений, в
знак уважения и признательности желает подарить мне замок в полную
собственность. Да, да, замок, второй половины XVI века, над озером, не в
Цюрихе, а в Женеве, сожженный во время религиозных войн, отстроенный и
обновленный господином Кюссмихом, - адвокат декламировал историю замка как
по нотам. Должно быть, выучил наизусть. Я слушал его, все более приятно
удивленный тем, что мое первоначальное представление о Швейцарии, совсем
уже было поблекшее, оказалось все-таки верным. Адвокат вывалил передо мной
на стол огромную книжищу в кожаном переплете, вернее, альбом, изображавший
замок со всех сторон, а также с воздуха. Сразу же после этого он протянул
мне второй том, потоньше, - список предметов, или движимого имущества,
находящегося в замке, поскольку господин Кюссмих не хотел оскорбить меня
видом голых стен, и мне предстояло получить старинное здание со всем его
содержимым; только первый этаж был без мебели, зато на всех остальных -
сплошной антиквариат, бесценные произведения искусства, оружейная палата -
а как же иначе! - и даже каретный двор; впрочем, он не дал мне времени
насладиться всем этим и официальным, почти строгим тоном спросил меня,
готов ли я принять дар. Я был готов. Адвокат Трюрли на мгновение замер -
уж не молился ли он, прежде чем приступить к столь торжественному акту? Он
был из числа мужчин, которым я всегда немножко завидовал. Их рубашки сияют
ангельской белизной даже в три часа ночи, брюки на них никогда не мнутся,
а от ширинки никогда не отлетают пуговицы. Этой своей безупречностью он
меня несколько замораживал, или, скорее, сковывал; но можно ли было
требовать, чтобы незнакомый благодетель направил ко мне посланника, больше
соответствующего моим вкусам? К тому же не следовало забывать, что мы
находимся в Швейцарии. После исполненного достоинства молчания адвокат
Трюрли сказал, что окончательные формальности мы уладим позднее, пока же
достаточно будет подписать дарственную. Он вынул из папки еще одну,
прозрачную папку, в которой, словно между стеклами, покоился этот
старательно напечатанный документ, и развернул его передо мною на
скатерти, одновременно протянув мне свою авторучку - разумеется,
швейцарскую и золотую, как и его очки. Затем легким движением отодвинулся
от стола, словно бы отменяя свое присутствие здесь, пока я не ознакомлюсь
с содержанием столь важного документа. Я прочитал все пункты дарственной.
Между прочим, я обязывался на протяжении шести месяцев не дотрагиваться до
двадцати восьми сундуков, стоявших в рыцарском зале; я поднял глаза на
адвоката, но не успел открыть рот, как он, словно бы читая мои мысли,
заверил меня, что в сундуках - разумеется, не запертых, - находятся
уникальные предметы, в частности, полотна старых мастеров; передача их в
собственность иностранцу, даже столь знаменитому, как я, требует времени.
Кроме того, в течение двух лет я не имел права продавать замок ни целиком,
ни частично, а также переуступать его третьим лицам каким-либо иным
образом. Ничего подозрительного в этих пунктах я не заметил. Впрочем, не
была ли моя подозрительность проявлением беспомощности перед непостижимым
великодушием, которое по цепи тяжелых юридических немецко-швейцарских
оборотов, как по висячему мосту, вело меня прямо в замковые покои? Я даже
немного вспотел, выводя свою подпись, а затем адвокат Трюрли легким, но
властным движением приподнял руку, и двое гостиничных лакеев, которых я
раньше не замечал - они незаметно поджидали за пальмами, - подошли, чтобы
заверить мою подпись. Должно быть, он заранее поставил их там, в углу.
Ничего не скажешь, он постарался оправить эту сцену в достойную раму.
Когда лакеи ушли, Трюрли попросил меня подписать еще одно условие на
обратной стороне дарственной. Согласно этому условию, я разрешал лицам,
которых назначит даритель, периодически проверять соблюдение мною пунктов
8, 9 и 11 - то есть, не роюсь ли я в сундуках с драгоценным содержимым.
При мысли о том, что какие-то посторонние люди будут шнырять по замку и
совать нос куда пожелают, мне стало не по себе. Адвокат разъяснил чисто
формальный характер этого пункта. Документ, добавил он, приобрел
юридическую силу, и я в любую минуту могу вступить во владение всем
объектом вместе с прилегающим парком. Он уже встал, и тут я, к счастью,
догадался спросить его, когда я лично мог бы выразить признательность
своему благодетелю. Однако господин Кюссмих был очень занят: он возглавлял
концерн по производству продовольственных концентратов, в том числе
знаменитого "Мильмиля" - препарата, укрепляющего здоровье детей на всех
континентах; о времени нашей встречи, сказал адвокат, придется условиться
позже. Он пожал мне руку, старинные часы за нашей спиной начали бить
одиннадцать; при этих торжественных звуках я, уже в качестве владельца
швейцарского замка, смотрел, как Трюрли ступает по коврам, как услужливо
распахиваются перед ним стеклянные двери, ведущие на улицу, а шофер с
фуражкой под мышкой открывает дверцу черного мерседеса, - и постепенно я
пришел к выводу, что нечто подобное мне, в сущности, давно уже полагалось.
Увы, замок оказался нежилым. Зимой там лопнули трубы центрального
отопления. Но дареному коню... Отказавшись от мысли уехать в Альпы, я
принялся за ремонт. Специалист по интерьеру пытался убедить меня
превратить нижние залы в дворцовую феерию, а встретив мое сопротивление,
уступил, но весьма зловредно: он просто свалил на меня все решения,
включая облицовку ванной (потрескавшуюся) и стиль дверных ручек (кто-то
поотворачивал их). Я успел уже выложить немалую сумму, как вдруг на первых
полосах газет появились сенсационные новости о "Мильмиле". Выяснилось, из
чего на самом деле изготовляется этот продукт. Международный комитет
пострадавших матерей предъявил Кюссмиху иск. Сумма иска составляла
девяносто восемь миллионов швейцарских франков. Загубленное здоровье
детей, физические и моральные страдания родителей, компенсация за боль -
обо всем этом газеты сообщали подробно, - а я, приезжая посмотреть, как
идет ремонт, должен был пробираться через пикеты с транспарантами,
клеймившими прохвоста, который не только приобрел дворец, отравляя детей,
но вдобавок еще имеет наглость наводить на этот дворец красоту как раз
теперь, когда над ним висит дамоклов меч судебного разбирательства. Дважды
мне удалось разъяснить, что я не Кюссмих, с грудными младенцами ничего
общего не имею, но на третий раз какая-то пожилая дама из Армии Спасения
(она, видать, просто меня не расслышала, распевая и колотя в бубен), взяла
у другой дамы транспарант с требованием справедливости и огрела меня по
голове. Тут я осознал, в какое дурацкое положение поставил меня Кюссмих
своим замком. Я позвонил адвокату, желая услышать его мнение, а тот
посоветовал мне избегать журналистов. Лучше всего, сказал он, уехать на
какое-то время в Альпы. Я послушался - в конце концов, для этого я и
приехал в Швейцарию. В глубине души - признаюсь в этом искренне, так как
привык говорить одну только правду, - я надеялся, что все успокоится,
когда Кюссмиха упекут наконец за решетку. Я, осел, все еще думал, будто он
страдал угрызениями совести и в дарении видел акт искупления. Если бы я
вовремя унес ноги из "Шератона", то провел бы безмятежное лето в тихом
горном уголке, хотя, с другой стороны, тогда я не познакомился бы ни с
профессором Гнуссом, ни с Институтом Исторических Машин, а значит не
отправился бы на Энцию с ее поразительной этикосферой. Такова жизнь: из
глупостей вырастают большие дела, хотя чаще случается наоборот. В то лето
я не меньше времени провел в Женеве, чем в Альпах, - за ремонтом все же
приходилось приглядывать, да и Трюрли все время обсуждал со мной то да се.
В городе я жил в меблированных комнатах, в замок не ходил, на процессе
Кюссмиха тоже предпочитал не показываться, а тем временем мамаши,
прокуроры и репортеры заботились о том, чтобы пресса то и дело взрывалась
сенсациями о злодеяниях концерна. Правда, борение злата с правом давало
неожиданные результаты. Эксперты обвинения доказывали, сколь пагубным было
воздействие "Мильмиля" на организм ребенка, а эксперты, нанятые концерном,
с не меньшей научной точностью демонстрировали спасительность этого
порошка. Общественное мнение, однако, было на стороне младенцев и матерей.
В очередной раз вернувшись из Женевы в свой альпийский замок, я едва лишь
успел позавтракать, как Трюрли лаконичной телеграммой вызвал меня обратно.
В Женеву я возвращался поездом. Швейцарцы источили свою страну
туннелями, и можно исколесить ее всю, не увидев ни разу гор. В купе я
застал пожилого мужчину в позолоченном старомодном пенсне на черной
тесемке, который читал мои "Звездные дневники". Меня удивило, что он то и
дело открывает какой-то толстенный том, лежащий у него на коленях, и,
заглянув туда, что-то старательно вписывает на полях моей книги. Когда он
ушел в вагон-ресторан, оставив "Дневники" на сиденье, я внимательно
присмотрелся к ним. Поля сверху донизу были испещрены номерами каких-то
параграфов. Меня разобрало любопытство; когда он вернулся, я представился
и спросил о значении этих пометок. Мой попутчик оказался человеком весьма
любезным и сердечно поздравил меня с выдающимися открытиями и свершениями.
Он был профессором космического права, и притом в политическом аспекте.
Роже Гнусс - именно так его звали - не только заведовал университетской
кафедрой, но и курировал, по поручению секретариата ООН, Институт
Исторических Машин, филиал МИДа.

Лем Станислав - Осмотр На Месте -> вторая страница книги


Нам хотелось бы, чтобы деловая книга Осмотр На Месте автора Лем Станислав понравилась бы вам!
Если так окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Осмотр На Месте своим друзьям, установив у себя гиперссылку на эту страницу с произведением: Лем Станислав - Осмотр На Месте.
Ключевые слова страницы: Осмотр На Месте; Лем Станислав, скачать, бесплатно, читать, книга, онлайн, ДЕЛОВОЙ
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я