ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Что же, отказаться от сочинительства? Нет. На это Алек­сандр Даргомыжский не согласен. Тем более теперь, когда ему так хочется сочинять.
Что ни день, то новые и новые мелодии теснятся в голове, подстегивая и без того разыгравшуюся фантазию. Листы Сашиного альбома испещрены нотными знаками. Крупным детским почерком выведены заглавия пьес: Марш, Контр­данс, Вальс, Казачок...
А все-таки хотел того или не хотел Адриан Трофимович, не обошлось без его участия. Доказательством тому - хотя бы тот же малороссийский казачок, (который, может быть, и не скоро сочинил бы ученик, если бы не пробудил у него учи­тель живого интереса к народным песням и пляскам Укра­ины.
Но далеко еще не заполнена нотная тетрадь. И по вече­рам Саша, уединившись в гостиной, долгими часами импро­визирует за роялем.
В комнате сгустились сумерки. Лишь слабый свет луны едва пробивается сквозь обледенелые окна, да пламя свечи мерцающей тенью ложится на клавиатуру.
Из соседней залы доносятся приглушенные голоса, изред­ка прерываемые веселым смехом сестер и братьев. Но Сашу этот смех почему-то не веселит. Ему грустно и одиноко и хо­чется плакать. И эта щемящая, но сладкая грусть внезапно выливается у него в звуках меланхолического вальса. Так мысленно он окрестил только что родившуюся пьесу.
- Просто не верится, что это Сашенькина музыка, - го­ворит до слез взволнованная Марья Борисовна, внимательно прислушиваясь. - Какую надобно иметь чувствительную ду­шу и пылкое воображение, - продолжает она, обращаясь к мужу, - чтобы извлекать из рояля такие трогающие сердце звуки. И это всего на двенадцатом году жизни! Что же да­лее будет? Неужто и впрямь назначено судьбой быть Са­шеньке музыкальным сочинителем?
- Ну, в таких делах я бы не полагался слепо на судь­бу, - возражает всегда трезво настроенный Сергей Никола­евич. - Вернее всего помогут Александру толковые учителя.
- А кстати, что говорит о нем теперь наш малороссиянин?
- Увы, все то же! Рано, мол, заниматься сочинительст­вом неоперившемуся юнцу, не постигшему музыкальных основ.
- М-да-а, - неопределенно протянул Сергей Николае­вич, - наверное, ему виднее, чем нам с тобой.
А про себя мечтает отец: совсем не плохо будет, если из­берет для себя Александр поприще музыканта, пусть даже и композитора. По крайней мере он, Сергей Николаевич, не станет этому препятствовать. Наоборот, будет всемерно по­могать. Он и так делает все возможное для музыкального образования сына. Стоило тому изъявить охоту следом за фортепиано заниматься и игрой на скрипке, как отец тотчас нашел для него учителя.
Новый Сашин учитель заслуженно пользуется доброй сла­вой. Недаром скрипач Воронцов сидит за первым пультом в крепостном оркестре знатного барина Юшкова, славящемся на всю столицу.
Саша с большой охотой занимается с Воронцовым. Воз­можно, еще и потому, что тот, в противоположность Адриану Трофимовичу, не только не преследует ученика за компози­торские пробы, но всячески поощряет его к дальнейшим им­провизациям.
- Негоже гасить в человеке дар, данный ему от приро­ды, - говорит Воронцов. - И помеха ли музыканту умение импровизировать? Вот взять, к примеру, наш бальный ор­кестр. Тем и славен он, что все мы, как один, можем на за­данный мотив без нот сыграть любой танец - будь то вальс, мазурка или кадриль.
- Без репетиций? - поразился Саша.
- Безо всяких, - подтвердил скрипач. - А чему тут удивляться? Наш простой народ и не такое может. - Ворон­цов задумался на минуту. - Ведь наши песельники из кре­стьян, - снова заговорил он, - и вовсе не знают нотной гра­моты. А когда распевают песни хором, так тоже без всяких спевок ладят на ходу разные подголоски, и получается куда как согласно.
А верно! Правда, Саша, когда жил в деревне, был еще слишком мал, чтобы разбираться в тонкостях хорового дере­венского пения. Но в Питере ему не раз приводилось слы­шать, как поют хором на подголоски приходящие в город на заработки крестьяне. И всякий раз поражался он красоте и стройности этих необычных для слуха песенных созвучий. Только никогда не задумывался над тем, как ладят такие песни народные умельцы. И не скоро догадался, если бы не учитель Воронцов.
Мальчик с уважением взглянул на скрипача, за скромной внешностью которого скрывалось столько знаний, умения и талантов. Обладай ими Саша хоть вполовину, он не держал­ся бы так робко и, пожалуй, даже несколько приниженно.
Вообще, многое странно в этом учителе, а еще непонят­нее отношение к нему в доме. Почему-то никто не называет Воронцова по имени и отчеству. Больше того: все домаш­ние обращаются к нему, взрослому человеку, на «ты». По­чему?
Воронцов лишь горько усмехнулся, когда ученик, стесня­ясь и краснея от смущения, однажды отважился спросить его об этом.
- Нашему брату, крепостному, не положено, чтобы ему говорили «вы».
- Как не положено?.. - возразил было Саша и тут же осекся: со всеми крепостными слугами в доме разговарива­ли точно так же. Однако то - неграмотные люди, а Ворон­цов - образованный учитель.
- А образование тут ни при чем. Потому как мы - бар­ская собственность. Все равно что вещь. А вещь - она ве­щью и остается. Какое к ней может быть уважение? А ежели иных из нас ценят чуть подороже, так только за то, что мож­но с большей выгодой продать.
- Продать? Живого человека?! - Саша чуть не захлеб­нулся от возмущения.
- Всяко бывает, Александр Сергеевич, - глухо отозвал­ся Воронцов. - Часом и музыканты, и прочие подневольные артисты идут с торгов. Вот, - с горечью продолжал он, - господин наш Петр Иванович Юшков аховые деньги затра­тил, чтобы своих крепостных девушек в танцорок превра­тить. Нарядили их в штофные сарафаны, да в бальные баш­маки, да в лайковые перчатки - чем не актрисы? Обучили деликатным манерам - так, что многих благовоспитанных барышень за пояс заткнули. А уж плясали - всем на за­висть! Только недолго пришлось завидовать. Размотал наш владетель капиталы, и пошли его танцорки в распродажу вместе с прочим движимым и недвижимым имуществом...
- Однако, - вдруг прервал себя Воронцов, - некстати я разговорился. - Он растерянно поглядел на ученика и с беспокойством добавил: - Ваши папенька и маменька, поди, осерчают на меня...
Саша делал быстрые успехи под руководством крепост­ного скрипача. Вместе с ним он уже разыгрывал несложные дуэты и мечтал в недалеком будущем участвовать, подобно брату Эрасту, в квартетных ансамблях.
Но иногда нет-нет да и почудится вдруг Саше, что навсе­гда исчез учитель Воронцов, которого кому-то продал разо­рившийся его барин.
Впервые в жизни слово «раб» обрело для Саши Дарго­мыжского истинный смысл. Мальчика обуревали тысячи во­просов. Кого бы лучше всего расспросить? Конечно, своего воспитателя мсье Мажи.
- Если бы на моей родине существовало рабство, - с негодованием воскликнул Сашин гувернер, - лучшие люди Франции не колеблясь положили бы головы на плаху, лишь бы это помогло избавить народ от позорных цепей!
И мсье Мажи с гордостью рассказал о том, как еще в 1789 году восставший народ Парижа взял приступом коро­левскую тюрьму Бастилию, где томились политические узни­ки, как свергли французы тирана-короля, как провозглашен был лозунг свободы, равенства и братства!
- Хорошо было тогда французам! - думает Саша. - Но кто поможет крепостному народу в России?
На уроке истории молодой учитель Николай Федорович Пургольд долго собирался с мыслями, прежде чем ответить пытливому ученику.
- Полагаю, - сказал учитель, медленно подбирая сло­ва, - что и среди русских найдутся люди, которые будут за­ботиться о благе своего народа.
ДЕЛА ПОЭТИЧЕСКИЕ И МУЗЫКАЛЬНЫЕ
На святках Даргомыжские решили устроить литератур­ный маскарад.
Это была новинка, задуманная хозяйкой дома. Марья Бо­рисовна хлопотала, обсуждая с будущими участниками мас­карада подробности «литературных» костюмов. Но были та­кие приглашенные, которые готовили свои костюмы и про­чие маскарадные сюрпризы втайне.
По залу в причудливых одеждах бродили ряженые, изображавшие столичные журналы и альманахи. Держа в руках раскрытые книжки, они читали стихи, отрывки из ро­манов, повестей, поэм, критических статей. Словом, маски представляли в лицах и поэзию, и прозу, и даже литератур­ную критику.
В пестром хороводе масок внимание Саши привлекла фи­гура Арлекина. Его костюм был украшен посеребренными бумажными звездами, и еще одна звезда блистала на остро­конечной шапке.
Вдруг Арлекин ударил в детский барабан, висевший у него на поясе, открыл искусно сделанную огромную книгу, на которой крупными буквами было написано «Полярная звезда», и стал громко читать.
По чести говоря, не очень разобрался в содержании услы­шанного Саша. Только последняя фраза показалась вполне понятной: «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу...».
- Однако же ловко оборвал чтение Арлекин! - раздался за Сашиной спиной чей-то голос. - Я-то хорошо помню, - обратился говоривший к собеседнику, - что Александр Бес­тужев в этой статье писал: «Тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости... Вот начало свободомыслия в России».
Саша внимательно слушал. Кое-что об этом он знал - и от гувернера мсье Мажи, и от учителя истории Николая Фе­доровича Пургольда. Правда, знакомые маменьки и папень­ки говорили о вольномыслии нечасто.
- Но, - услыхал Саша прежний голос, - видно, смелое слово у нас не всякому по нраву...
Саша обернулся. Но незнакомец, взяв под руку собесед­ника, увлек его в толпу гостей. Саше запомнилось озорное выражение его светлых глаз и шапка курчавых белокурых волос.
Так впервые услышал Саша Даргомыжский об альманахе «Полярная звезда», недавно начавшем выходить в свет. Вокруг него объединились молодые литераторы, боровшиеся за самобытное русское искусство, за его народность.
Автор сентиментально-назидательных стихотворений, Марья Борисовна Даргомыжская вряд ли могла сочувство­вать идеям молодых писателей. И появление на маскарад­ном вечере таинственного Арлекина с книгой «Полярной звезды» было для нее скорее всего сюрпризом. Впрочем, Ар­лекин читал выдержки из статьи альманаха с такими усече­ниями, что недаром вызвал недовольство какого-то молодо­го человека.
Этот незнакомый гость крепко запомнился Саше Дарго­мыжскому. Мальчик все ждал, что вот-вот он снова появит­ся в их доме. Но гость не появлялся.
А пока юные музыканты Эраст, Александр и Людмила готовятся к очередному семейному торжеству - именинам отца. Каждый раз это событие сопровождается у Даргомыж­ских музыкальными выступлениями детей.
Домашний концерт начался увертюрой из нашумевшей в то время оперы Карла Вебера «Фрейшюц» («Волшебный стрелок»). Затем юные артисты пропели на три голоса по­здравительные куплеты, сочиненные маменькой для именин­ника. Потом настал черед для сольных выступлений. Как всегда, гостей очаровал игрой на скрипке Эраст. Его сме­няет со своей арфой Людмила. Она ужасно волнуется. От волнения Людмила, выйдя на сцену, едва не опрокинула цве­точный вензель в честь именинника.
Александр снисходительно посмеивался над неловкостью сестры. Ему что! Он давно привык к публичным выступле­ниям. Сейчас он, сохраняя полное спокойствие и выдержку, исполняет на фортепиано блестящие вариации. Благополучно доведя до конца свой номер, юный пианист кланяется пуб­лике и усаживается за именинный стол.
Прямо напротив занимает место курчавый, светловолосый юноша. Где же видел его Саша? Конечно, здесь, в доме, на прошлогоднем литературном маскараде!
Гость замечает Сашин взгляд и дружелюбно ему улы­бается:
- Я только что от всей души аплодировал вам, маэстро! Однако позвольте представиться, - спохватился молодой че­ловек, с шутливой важностью отвешивая поклон: - Пушкин.
Саша встрепенулся и впился глазами в гостя: имя автора «Евгения Онегина», печатавшегося тогда отдельными глава­ми, наделало в столице много шуму и было у всех на устах. Так неужто же сам Пушкин?!
- Но не тот, кого вы имеете в виду. - Молодой человек выдержал паузу и, вдоволь насладившись эффектом, пояс­нил:-Пушкин Лев Сергеевич, младший и, как утверждают злые языки, беспутный брат Александра Пушкина. В кругу же друзей зовусь я просто Левушкой... А вас как величать?
- Александр.
- И по батюшке Сергеевич? Ба! Да вы, выходит, тезка моему брату. Мне остается пожелать вам столь же славного поприща, но, разумеется, без тех шипов и терниев, которыми устлан его путь.
После обеда, когда общество разбилось на группы, Саша Даргомыжский вновь очутился в близком соседстве с Львом Пушкиным.
- Что, - тихо спросил у Льва Сергеевича какой-то мало­ знакомый гость, - нет никакой надежды на скорое избавле­ние Александра Сергеевича от ссылки?
- Увы! - печально подтвердил Лев Пушкин. - Шутка сказать - пятый год в изгнании, и из них около двух лет в богом забытой глуши! Но, - продолжал он,- брат не уны­вает. Сидит себе в Михайловском и, вообрази, строчит стихи...
- Которые ты, пользуясь завидной памятью,- с улыб­кой перебил приятель Левушку, - потихоньку, без ведома автора, выдаешь в свет. Может быть, и нам почитаешь?
- Отчего же, - оживился Левушка, оглядев многолюд­ное общество, собравшееся в гостиной. - Если угодно,- продолжал он,- прочту кое-что из не бывшего в печати. Есть у брата стихотворение, которое назвал он «Вакхическою пес­ней».
Лев Сергеевич высоко откинул курчавую голову и звон­ким голосом, нараспев стал декламировать:
...Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходам зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
Стихи вызвали дружные аплодисменты слушателей. А Ле­вушка вошел во вкус. Он читал стих за стихом, читал мас­терски, искусно подражая манере старшего брата.
- На сегодня баста, - вдруг решительно объявил Лев Сергеевич. - Брат и без того корит меня в письмах за то, что, распространяя изустно его творения, перебиваю ему до­рогу к издателям.
Левушка заметил опечаленное лицо Саши Даргомыж­ского:
- Сегодня ведь только начинается наше с вами знаком­ство, а стало быть, - заключил он, озорно блеснув глаза­ми, - вволю познакомлю вас с поэзией Александра Пуш­кина!
ЗВУЧИТ ПУШКИНСКОЕ СЛОВО
Сколько хитростей приходится пускать в ход для того, чтобы выудить у Адриана Трофимовича совет по сочинению музыки! То уговорит учителя Саша Даргомыжский сыграть собственную пьесу, а потом, будто невзначай, начнет рас­спрашивать о правилах голосоведения. То сам исполнит, под видом чужой музыки, свое новое сочинение и попросит ука­зать на ошибки.
Но стоит Саше чуть-чуть углубиться в премудрости му­зыкальной теории, сразу скуп на объяснения становится Ад­риан Трофимович.
- Зачем это вдруг понадобилось вам? - подозрительно взглянет он на ученика. - Или опять за старое принялись? - и сердито нахмурит брови.
Правда, уже оценил по достоинству Адриан Трофимович удивительный пианистический талант своего питомца. Тем важнее, кажется учителю, оберегать его от соблазнов сочи­нительства.
А ученик ни на один день не прекращает занятий компо­зиторством. Но трудно ему без знаний, без опыта перево­дить на язык музыки мысли и образы, рождающиеся в вооб­ражении!
Спасибо, есть теперь с кем посоветоваться. Левушка Пуш­кин, навещая Даргомыжских, обычно приходит не один. С ним является его приятель, товарищ Александра Пушкина по лицею, Михаил Лукьянович Яковлев, известный в Петер­бурге музыкант-любитель, композитор и певец. Его романсы охотно распеваются в столице.
Михаил Лукьянович всегда готов выслушать новую пьесу юного автора и в меру собственных знаний помочь. Разница в возрасте ничуть не влияет на дружественный характер совместных музицирований. И Саша без стеснения показы­вает Яковлеву свои композиции.
- А ведь молодой человек далеко пойдет! - одобритель­но отозвался Левушка Пушкин, прослушав вместе с Яковлевым очередную Сашину пьесу. - Эх, - воскликнул он, вдруг осененный новой идеей, - надо бы познакомить вас с Мимо­зой!
- С какой мимозой? - изумился Саша.
- Мимозой, - объяснил Лев Сергеевич, - зовется мой приятель и бывший однокашник по пансиону Михаил Глин­ка. Так окрестили мы его за то, что был недотрогой, когда ему мешали в его занятиях. А какой музыкант! И пианист, и скрипач, и импровизатор. А лицедей и вовсе непревзой­денный! Кого хотите изобразит так, как ни один комический актер не сумеет. Веселое было время!
Левушка вдруг помрачнел:
- А кончилось тем, - заключил он вздохнув, - что пан­сионских вольнодумцев попросили вон из пансиона, начиная с вашего покорного слуги... И то сказать, знатный бунт учи­нили мы против учителей-педантов, боявшихся живого слова...
- А где же он теперь? - спросил Саша.
- Кто? - удивился Левушка. Он уже успел забыть на­чало разговора.
- Мимоза... Простите, я хотел сказать, господин Глинка.
- А куда ему деться? Здесь, в столице. Исправно слу­жит чиновником по ведомству путей сообщения. А еще охот­нее истребляет нотную бумагу... Как только выйдет случай, сведу вас к нему, - пообещал Лев Пушкин. - А сейчас не перейти ли нам от музыки к поэзии?
И снова, в который уж раз, в доме Даргомыжских зазву­чала поэзия Пушкина.
- А теперь ты, Михаил Лукьянович, сыграй нам свои пьесы, которые сложил на стихи Александра.
Яковлев присел к фортепиано:
Вчера за чашей пуншевою
С гусаром я сидел
И молча с мрачною душою
На дальний путь глядел...
Мягким, красивым баритоном он спел романс «Слеза».
- Александр Сергеевич Пушкин, наверное, уже слышал эту музыку? - поинтересовался Саша.
- По доброте своей Александр Сергеевич весьма благо­склонно отнесся к моему скромному опыту.
Саше понравился романс. И одновременно подумал он: как по-разному может быть услышано музыкантом одно и то же стихотворение. Доведись ему когда-нибудь писать му­зыку на эти строки, он наверняка продекламирует их иначе.
Но пока все эти мысли он держит при себе. Где ему, Александру Даргомыжскому, тягаться с Михаилом Яковле­вым!
А новые знакомые все охотнее посещают гостеприимный дом Даргомыжских. Они приносят с собою журнальные но­винки. Лев Пушкин рассказывает о поэзии Кондратия Ры­леева, Вильгельма Кюхельбекера, о замыслах Александра Бестужева, связанных с «Полярной звездой».
- И, конечно, ждут не дождутся Александра Сергееви­ча, - заключает Левушка. - А когда дождутся?.. Беспоща­ден к поэту наш царь Александр Павлович, именуемый льстецами Благословенным.
О Пушкине часто рассказывает Саше и учитель матема­тики, истории и словесности Николай Федорович Пургольд.
- С Пушкина начинается на наших глазах новая лите­ратура, достойная великого народа! - И Николай Федорович тоже читает вслух пушкинские стихи.
А мсье Мажи знакомит воспитанника с книгами новых передовых поэтов и писателей Франции.
Далеко не все из читанного Сашей одобрил бы Сергей Николаевич. Но на что же существуют хитрости? Как только наступает ночь и дом погружается в сон, Саша извлекает из-под подушки припрятанную книгу и, неслышно листая страницы, читает при свете едва теплящейся лампады.
Отлично видит все эти хитрости допоздна бодрствующий мсье Мажи. Посмеиваясь про себя, он смотрит, однако, на них сквозь пальцы. Пусть читает на здоровье питомец. Пусть вырабатывает самостоятельные суждения о жизни.
А Саше и русские и французские литературные новинки пришлись как нельзя более по вкусу. Словно свежим ветром на него повеяло.
До чего же сентиментальной и устаревшей стала казаться ему поэзия, которая и доныне царит в доме Даргомыжских. А если договаривать правду до конца, то многие бывающие у родителей литераторы-стародумы с их косными суждения­ми об искусстве, о жизни, право, так и просятся в злую эпиграмму или пародию.
Но разве об этом скажешь? Недаром Лев Сергеевич Пуш­кин, читая в присутствии молодых Даргомыжских запретные стихи своего старшего брата, иной раз предостерегающе под­нимает палец: мол, не для всех ушей предназначены эти строки. В последнее время красноречивый Левушкин жест повторяется все чаще.
А потом Левушка вовсе ку­да-то пропал.
Настал памятный для Рос­сии день - 14 декабря 1825 го­да. Полки, отказавшиеся пос­ле смерти царя Александра привести присягу новому им­ператору Николаю I, вышли на Сенатскую площадь. Над строем восставших полков реяли знамена, полученные за боевые заслуги в славном 1812 году. Эти полки во главе с передовыми офицерами вы­ступили против царского са­мовластья и крепостного гнета.
На Сенатскую площадь со всех сторон стекался 'народ. Многие вооружились кольями и камнями. А вожди восста­ния медлили и медлили, не решаясь действовать.
Растерянный, объятый страхом император успел собрать верные ему войска. На площади появились пушки. Сам царь отдал команду:
- Пли!
Картечь с визгом полетела туда, где стояли восставшие. Падали убитые и раненые. А залп следовал за залпом... Когда на площадь опустились ранние сумерки, все было кон­чено.
По улицам пошли патрули. Слышалась зловещая бара­банная дробь. По всему городу искали участников восстания. Хватали и правого и виноватого. Царствование Николая I началось.
Город замер. По домам ползли недобрые слухи. Саша Даргомыжский слышал, как среди заговорщиков называли имена Рылеева, Кюхельбекера, Александра Бестужева. Име­на эти были знакомы Саше по альманаху «Полярная звез­да». А один из главных заговорщиков, Александр Бестужев, оказался не кем иным, как автором той самой статьи из «По­лярной звезды», выдержки из которой читал Арлекин на па­мятном маскарадном вечере у Даргомыжских!
Вот когда - на пороге четырнадцатилетия - стал по­стигать Александр Даргомыжский смысл рассуждений авто­ра статьи о вольномыслии в России и о причинах, это воль­номыслие породивших.
Не знал, конечно, мальчик, что и Лев Сергеевич Пушкин тоже оказался в день 14 декабря на Сенатской площади и проявил живейшее участие к восставшим. А вскоре Левушка, опасаясь возможного преследования, совсем покинул столи­цу: надумал податься в юнкера и махнул на Кавказ.
Тревожные слухи о жестоких расправах росли и росли. А спустя шесть месяцев после трагического дня столицу по­трясла новая страшная весть: 13 июля 1826 года в Петро­павловской крепости были казнены пять участников декабрь­ского восстания, признанных правительством особо опас­ными.
Много говорилось об этих событиях в доме у Даргомыж­ских. Судили о них по-разному. Марья Борисовна сочинила даже стихи, прославляющие милосердие и справедливость императора Николая I. Благонамеренные ее друзья встрети­ли эти стихи с полным сочувствием.
Наверное, совсем иначе взглянул бы на происшедшие со­бытия маменькин брат, Сашин дядя, князь Петр Борисович Козловский - дипломат, ученый и писатель. Рассказывали же про него - Саша собственными ушами слышал, - что Петр Борисович решительно осуждает крепостников и ратует за всяческие вольности. Он будто бы даже роман задумал, где доказывает вред крепостного строя не только для кресть­ян, но и для самих помещиков.
Видно, не зря так долго скитается по заграницам вольно­думный князь. Не очень-то уверен он в собственной безопас­ности у себя на родине. А теперь и подавно остережется воз­вратиться, когда по царскому приказу ссылают в Сибирь множество людей, заподозренных в сочувствии заговор­щикам!
И Саша Даргомыжский думал про себя: ведь эти заго­ворщики восстали против царя только потому, что хотели добиться свободы для крепостного народа. Так почему же их казнили?!
Долго, очень долго не видел Саша Михаила Яковлева. Когда же наконец увидел, спросил, не сдержав нетерпения:
- Немало, поди, новинок накопилось теперь у Пушкина? И может быть, кое-что даже связано с недавними собы­тиями?
- А это кто и с какой стороны посмотрит, - отвечал Ми­хаил Лукьянович. - Вот был я недавно, - продолжал он, - на сборище у Дельвига по случаю нашей лицейской годов­щины. Каждый год 19 октября празднуем мы день открытия лицея. Как всегда, откликнулся к этому дню стихами Алек­сандр Сергеевич. Так и называется его стихотворение - «19 октября 1827». Вроде бы и ничего крамольного в нем нет, если бы не эти строки:
Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море
И в мрачных пропастях земли!
Яковлев задумался.
- Среди осужденных за бунт на Сенатской площади, - пояснил он, - были многие наши друзья, в том числе и ли­цейские товарищи Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер. Ныне и они со многими другими томятся «в мрачных про­пастях земли».
Саше страстно захотелось получить в собственность эти стихи Пушкина. Он просительно взглянул на Яковлева.
- Уж не думаете ли сочинять на них музыку? - удивил­ся Михаил Лукьянович. - Что до меня, - развел он рука­ми,- почему-то никак не могу представить это стихотворе­ние в романсе...
В доме Даргомыжских все реже возвращались к траге­дии, которую пережила Россия. Сергей Николаевич с головой ушел в дела. Марья Борисовна - в назидательную свою поэзию. Дети - в учение. Как и прежде, неслись из классной комнаты звуки скрипки, арфы, фортепиано.
В часы, когда Саша остается один, он раскрывает новую книжку альманаха «Памятник отечественных муз на 1827 год» и без конца перечитывает впервые напечатанное юно­шеское стихотворение Пушкина «Заздравный кубок»:
Кубок янтарный
Полон давно,
Пеной угарной
Блещет вино...
Кажется, нет ничего легче переложить на музыку пуш­кинский стих. Кажется, эти упругие, звонкие строки сами диктуют мелодию. Надо лишь к ней прислушаться.
Увы, на деле это совсем не легко. Саша изорвал не один десяток черновиков, раньше чем набело переписал романс.
А интересно все-таки знать, как отнесся бы на этот раз к Сашиной музыке упрямый музыкальный учитель. Неужто все-таки не удастся его переупрямить!
В последние дни эта мысль не выходит у Саши из головы. Но сколько ни ломает он голову, ничего не может приду­мать.
Все оказалось проще, чем можно было предполагать.
На очередном уроке Адриан Трофимович находился в добром расположении духа: то ли уж очень порадовался ус­пехам своего воспитанника, то ли овладело учителем предчувствие скорой с ним разлуки. Только когда ученик попро­сил послушать его новый романс, Адриан Трофимович в пер­вый раз не стал возражать. Больше того, он даже согласился сам спеть романс и проаккомпанировать.
- Кубок янтарный... - запел хриплым, дребезжащим го­лосом Адриан Трофимович.
Юный автор не мог прийти в себя от изумления: что за чудо приключилось с учителем? И долго ль такое чудо будет длиться? Не надежнее ли вовремя принять меры, чтобы спа­сти от уничтожения ноты?
Адриан Трофимович перевернул последнюю страницу. Вот уже близятся заключительные такты... Нет, не станет искушать провидение сочинитель! Пока еще заняты игрой руки наставника, пока не успел он сообразить, что происхо­дит, Саша хватает с подставки ноты и - давай бог ноги!
Но если бы вернулся он назад, увидел бы неузнаваемую перемену в этом вечно хмуром человеке. Впервые готов от­казаться от своих сомнений Адриан Трофимович. Быть Алек­сандру Даргомыжскому композитором! Только нелегким бу­дет путь, на который вступает он.
ПЕСЕННЫМ ГОЛОСАМ НАВСТРЕЧУ
Поутру в юности особенно сладко спится. И какие удиви­тельные видятся сны! Только бы успеть все досмотреть... А старинные часы будто назло бьют громко и неумолимо. Пора!
В комнату сына заходит Марья Борисовна.
- Вставай, дружок!
И снова тишина. Но вдруг сами открываются глаза. А что, если опоздаешь на службу?..
Пятнадцатилетний канцелярист Александр Даргомыж­ский, служащий в одном из петербургских ведомств, быстро одевается, умывается и, бросив на себя беглый взгляд в зер­кало, выходит в столовую.
Сергей Николаевич одобрительно встречает сына-чинов­ника.
- Хвалю, друг мой, твое усердие к службе. Хотя, - про­должает он с огорчением, - не всегда судят человека по его делам.
Сергей Николаевич думает при этом о себе. Несмотря на долгую беспорочную службу, он, впав в немилость у началь­ства, был отставлен от должности правителя канцелярии Коммерческого банка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я