ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Образно говоря, это был спектакль, в котором я только познакомился с основными действу­ющими лицами, а самого действия не понял.
Конечно, ни о какой разгадке содержания Шестой симфонии не могло быть и речи - я еще не чувствовал внутреннего движения ее музыкальных тем, их непрерыв­ного развития. Просто мне нравились отдельные места симфонии, ради которых я ее и слушал.
Со временем я обратил внимание на то, что полюбив­шаяся мне мелодия из первой части сама по себе, без предшествующей подготовки - тревожных и беспокой­ных интонаций оркестра, - звучит не так ярко, а ее второе появление особенно волнует меня после грозного и мятежного настроения срединной части.
Я почувствовал, что это не случайность, что все здесь связано между собой какой-то мыслью автора. Какой же? Что выражает эта светлая мелодия? За ответом я обратился к Чайковскому, к книгам о нем, о его творче­стве. Это и было началом дороги, которая повела меня в загадочную страну - Симфонию. К сожалению, у «туриста» за спиной не было никакого багажа: только одно желание - знать.
Прошло несколько лет. Серьезная музыка заняла боль­шое место в моей жизни. Я привык к общению с ней, как привыкают ходить в театр или на выставки картин. Где-то в глубине души зрели мысли о Шестой симфонии. Стала вырисовываться ее программа, которая была не­отделима от моего представления о Чайковском. Очень хотелось послушать симфонию в концерте но никак не удавалось.
И вот наконец я в Большом зале консерватории...
После антракта музыканты начали занимать свои места. Быстрой походкой прошел через оркестр дирижер, стал на помост и повернулся лицом к публике. Зал друж­но аплодировал. Дирижер слегка поклонился. Я сидел в пятом ряду и хорошо видел его лицо.
Вот он повернулся к оркестру и медленно поднял ру­ки. Музыканты замерли, но в зале еще слышался шелест. Руки дирижера медленно опустились. Он еще раз поднял руки, зал понял это молчаливое требование внимания и подчинился воле дирижера - наступила полная тишина.
Она начинала угнетать меня. Слух был напряжен до предела, и мне вдруг показалось, что я что-то слышу: так бывает, когда видишь за стеклом окна мелкий частый дождь, который невозможно расслышать, и только чрез­мерное напряжение слуха рождает иллюзию шелеста дождя.
Да, наверное, эта невероятная тишина и есть начало симфонии. В ней как будто заложена глубокая сосредо­точенность человека, большое волевое усилие перед не­легким разговором о том, что накопилось в душе. Еще не­ясно чувство, неосознанна мысль, но уже достигнут высо­кий нервный накал.
Короткая прелюдия тишины окончилась. Настала пора вступить оркестру. Дирижер сделал маленький шаг, подался вперед, поднял руку, плавно взмахнул ею - и выплыл первый тихий звук...
Мрачный голос фагота медленно, на низких нотах вы­вел первую короткую фразу. Через силу, превозмогая ка­кую-то инерцию, выговорил вторую, подняв ее на тон выше, на последней ноте неожиданно и трепетно нарас­тает волна струнных, подхватывает этот звук и поднимает выше, но удержать не может - звук спадает... Молчание. Снова начинает фагот, и опять оркестр пытается вывести его из состояния мрачной замкнутости. Последнюю фразу фагота он поднимает еще выше... Но все-таки она тяжела, и оркестр опять роняет ее. Молчание.
И вот, уже преображенная, сжатая в две короткие, энергичные фразы, тема вновь появляется в оркестре и окончательно завладевает им. Звучит она по-новому, остро и взволнованно. Разбужена какая-то большая стихийная сила. Может быть, это та самая мысль, к которой вновь и вновь возвращается человек и не может никак разрешить ее: мысль о неуловимом роке?
Несколько раз повторившись, тема-вопрос беспомощно повисает в воздухе... Напряжение в музыке растет, дви­жение голосов ускоряется. Похоже на то, что человек усилием воли заставляет себя сосредоточиться на мысли: для чего он живет? В чем смысл жизни? Может быть, вся прожитая жизнь даст ответ?
В моей памяти возник портрет Чайковского. Петр Ильич сидит в кресле в позе глубокой задумчивости, под­перев рукой седую голову. О чем он думает?..
Звучание ширится. Наступает момент наивысшего подъема, но чрезмерное напряжение обессилило мысль. Движение голосов замедляется, приходит успокоение - вступили мягкозвучные голоса альтов, они поднялись вы­соко-высоко и там замерли... На мгновение стало совер­шенно тихо.
Дирижер повернулся к первым скрипкам и, неожиданно улыбнувшись, мягким, просящим движением рук дал вступление.
Точно солнечный луч, пробившийся из-за облаков, от­туда, где замерли в вышине альты, скользнула в зал светлая мелодия. Она покоряла какой-то особой неж­ностью и теплотой. Наполненная широким, свежим дыха­нием, она как будто прилетела с полей и лугов родины. Мелодия пела о самом хорошем, сокровенном, что есть в человеке. Это не страсть, не любовь, а воспоминание о лучшей поре жизни - детстве, юности, о надеждах и вере в счастье.
Я вспомнил, что где-то читал о том, как Чайковский в последний год жизни, как раз перед созданием Шестой симфонии, предпринял путешествие во Францию, где в маленьком городке доживала свой век одинокая семиде­сятилетняя женщина, его первая наставница, гувернантка Фанни Дюрбах. Можно лишь догадываться, как встрети­ла она своего любимца Пьера, уже седого человека, как волновалась, воскрешая в памяти далекие, безоблачные дни его детства и юности.
Позже Чайковский писал своему племяннику о том, как во время странствования, мысленно сочиняя симфо­нию, он «очень плакал». Не тогда ли под впечатлением этой встречи родилась прекрасная тема счастливой юно­сти, которая, возможно, и послужила толчком к началу работы над симфонией?
...Нежная мелодия сменилась другой, энергичной, от­тенившей ее лучезарность, но вот она вновь вернулась, потому что не вернуться не могла. И, затихая, она ухо­дит, оставляя легкую, светлую грусть.
Кларнет своим неярким, чуть сумрачным, одиноким звучанием все более отдаляет ее: как напоминание зву­чит только начало мелодии - и все замерло.
И вдруг страшный удар, неожиданный и ошеломля­ющий, разрушающий гармонию покоя. За первым следует второй, третий... Падающие, как гром среди ясного неба, ломающие жизнь человека, разбивающие счастье… Голоса инструментов взвихрены и беспорядочны, точно нахмурилось и сразу потемнело небо, задул сильный ве­тер - тот же короткий мотив, резкий и острый, завла­девает всем: теперь он носитель беды, черный вестник бури.
В басах разбушевавшегося оркестра, изломанная и до неузнаваемости искаженная, гибнет мелодия надежд... Все рушится. Кажется, нет спасения. Появился призрак смерти - тромбоны поют заупокойную молитву. Она тотчас заглушается страстным порывом. В отчаянии все силы брошены против грозного призрака. Он исчез, но и сил осталось мало... Раздаются жалобные вздохи скри­пок, словно мольба о пощаде. Но и она смята и отброше­на последним решительным наступлением рока. Борьба достигает высшего напряжения...
Еще несколько аккордов - и море скрипок, мятеж­ных, стонущих, и на фоне их захлебывающийся после удара о подводный риф тонет корабль счастья. Трагиче­скими воплями тромбонов звучат изуродованные оконча­ния фраз мелодии счастья - вот все, что осталось от нее... Последние глухие вздохи - и все исчезло... Страш­ная тишина. В ней крик отчаяния человека, чудом уце­левшего после крушения. Он один среди безбрежного мо­ря и может погибнуть, если потеряет последнее, что у него осталось, - надежду.
И вот вновь вспыхивает могучая мелодия; она дышит свежим ветром с родных берегов, в ней чувствуется воз­росшая сила и широта. Она непобедима, ибо это надежда, за которую до конца будет бороться человек!..
Видение постепенно угасает. Кларнет задумчиво допе­вает мелодию.
Неожиданно в тишине проступили мерные и ровные удары, раздались звуки простой и в то же время бесстрастной мелодии. Как будто забили и заиграли стоящие на камине в гостиной Чайковского старинные часы. Не раз, наверное, прерывали они его думы над нотной бумагой. И вот он увековечил их в своей симфонии. И сразу в музыке ожила картина уютной обстановки гос­тиной, так резко контрастирующей с внутренними пере­живаниями ее хозяина.
И еще эти часы могли напомнить о времени, которое выбелило сединой его голову, но не разрешило всех про­тиворечий и не дало ответа на вопрос: для чего живет человек? Одно ясно, что не может он жить без веры в счастье, без борьбы за него, без надежды победить.
Об этом рассказала первая часть симфонии.
* * *
Дирижер взмахнул палочкой, и теплыми голосами за­пели виолончели, а над их песней, словно стрекозы над полевыми цветами, засверкало пиццикато вспорхнувших на струны скрипок смычков. Полился легкий, непринуж­денный и своеобразный, мечтательный и романтический вальс - олицетворение минут того безмятежного счастья, которое посещает человека при встрече с природой, с милыми сердцу людьми.
Но что вдруг сжало горьким предчувствием сердце? Подстреленной на лету птицей оборвался вальс. Музы­ка выразила как будто предсмертный крик, и вот уже печальными вздохами оплакивает ее оркестр. Не так ли горе, нежданный и непрошеный гость, прерывает ра­достное течение жизни? Но раны сердца заживают - в печаль врываются звуки жизни, сначала робко, потом все настойчивей. На фоне горестных интонаций оркестра вновь зарождается вальс...
Я почти все время смотрю на дирижера. Все перевоплощения в музыке - это и перевоплощения стоящего перед оркестром человека. Как поразительны его руки! Они говорят: просят и заставляют, умоляют и требуют, сдерживают и воодушевляют, отвергают или одобряют. Они ведают ритмической стихией музыки и одновремен­но руководят каждой группой инструментов, выводя впе­ред одну или другую или собирая могучим взмахом все голоса в единый хор.
Побледневшее лицо дирижера в эти минуты прекрас­но. Переживания, отражающиеся на нем, не только со­провождали музыку, но и предвосхищали то, что должно было произойти в последующее мгновение. Это было вол­нение перерождения симфонии, как будто написал ее не Чайковский, а он сам, дирижер. Даже не написал - пишет!
Среди присутствовавших на концерте преобладала молодежь, много было и пожилых людей, слушавших симфонию, наверное, не в первый раз. Сидевшая справа от меня старушка в черном платье е белоснежным узор­чатым воротничком, казалось, дремала, прикрыв рукой глаза. Но в ее фигуре, настороженно выпрямленной, я угадывал напряженное внимание.
Когда начался вальс, молодая пара впереди с облег­чением вздохнула...
Вальс отзвучал...
Вдруг словно померк свет и в тишину зала ворвались шорохи, быстрые, суетливые и призрачные. Невольно пе­ред глазами возникли странные, фантастические виде­ния - это царство темных сил. Они чем-то встревоже­ны и мечутся в панике. Темные силы слышат приближе­ние кого-то, сотрясаются в такт железным шагам Иду­щего.
Тихо, словно издалека, в оркестре появляется короткая тема: марш - необычайно энергичный и острый мотив. Он показывается ненадолго и исчезает без развития - властвуют шорохи, на фоне которых появляется новая маршеобразная тема. Своим несколько пассивным, нисходящим движением она как бы подчеркивает неукротимую энергию, заложенную в промелькнувшем коротком моти­ве. Темные силы пытаются противопоставить ему свою воинственность. Возникает фантастический, бесовский марш с писком флейты, такой же призрачный и суетли­вый, как шорохи, но тотчас смолкает.
Шорохи расступаются. Сдержанно, твердо, непреклон­но звучит в оркестре марш - идет Человек...
Зимняя дорога. Ночь. Снег. Метель. Ветер завывает в ветвях деревьев. Идет Человек. Он приближается. Бесы видят, что это одинокий путник, и сразу окружают его со всех сторон, воют и визжат от радости: «Ты наш, мы тебя не выпустим отсюда, засыплем снегом, ты собьешься с дороги и погибнешь! Боишься?»
Но Человек идет вперед. Снег бьет в лицо, пурга сби­вает с ног, а он поднимается и снова идет вперед, во­преки всему. Борьба нарастает. Кажется, темные силы побеждают, но нет, марш звучит еще энергичней и не­укротимей. Человек должен идти вперед!
Дирижер словно врос ногами в помост. Вся его фигу­ра выражает непреклонную волю. Жесты рук широки, властны.
Метель унялась - отступили темные силы. Тор­жественно, во всю мощь меди и струн гремит победный марш-гимн. Последний раскат литавр - и зал разразился аплодисментами.
Да, зал аплодировал вопреки всем правилам, преры­вая симфонию перед ее последней частью. Слушатели хотели бы, наверное, поставить точку перед финалом, если бы могли это сделать. Они не хотят думать о смерти, ибо смысл жизни в том, чтобы бороться и идти к со­вершенству, «вперед и выше». Даже если борьба грозит человеку гибелью, она прекрасна!
Дирижер стоял лицом к оркестру и ждал, когда смолкнут аплодисменты. Сейчас он не мог разделить восторгов зала. Я видел в профиль его серьезное лицо и на щеке следы скатившихся капель пота.
Впереди - финал. Он поражает своей неожидан­ностью. После триумфального шествия - безмерная пе­чаль. Сколько скорби и страстного отчаяния заключено в этой музыке! Трагическая картина страданий и гибели героя и размышления художника, полные протеста и искренней жалости, - вот основные темы финала.
Начинается он глубокими вздохами - стонами скри­пок. Следом за ними, как горестное предчувствие, звучит в оркестре печальная интонация... Разум может по­нять, но никогда не согласится с чудовищной несправед­ливостью природы, отнимающей у человека самое доро­гое - жизнь.
Едва различимо слышится грустная и светлая, мело­дия - это с любовью и состраданием склоняется над своим, героем автор. Звучание оркестра нарастает, в нем - стихийный протест; но опять, как бы возвращая к действительности, - вздыхают скрипки, и душа наполняется болью. Истекают последние мгновения, скорбные вздохи становятся все более тяжелыми... Еще один подъем - последняя борьба, - и вот угаса­ющая жизнь оборвана: глухой удар тамтама... Мрачный рокот контрабасов в низком регистре переходит в еле слышный шорох, затем наступает мертвая тишина...
Потрясенный пережитым, я вышел на улицу. Небо переливалось вечерними закатными красками. Я подошел к памятнику Чайковскому. В чугунную ограду, полукру­гом охватившую памятник, были вписаны ноты. И среди них я прочел ту самую мелодию надежды и веры в счастье, которая навсегда сдружила меня с Шестой сим­фонией.
ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ ­-- ПОНИМАТЬ МУЗЫКУ?
Допечатывая главу «Путешествие в страну Симфо­нию», машинистка неожиданно сказала мне:
- А вы знаете, мой брат очень любил эту симфонию Чайковского. Почему - не знаю, но он просто не мог жить без симфоний и опер. Когда началась Отечествен­ная война, пошел он, инженер, добровольцем на фронт. А как отбили немца от Москвы, появился однажды в квартире, усталый, заросший, в пропахшем дымом ватнике, и то всего лишь на несколько часов. Что сде­лаешь за такое время? Побрился, помылся и - что вы думаете? - завел пластинку. Шестую симфонию Чай­ковского. Слушал молча; серьезно. Как сейчас помню, в конце как-то посветлел, хоть такая там грустная музы­ка, а потом сказал: «Теперь можно идти. Отлегло... Про­щай, Аня». И ушел. Да так мы с ним больше и не встре­тились...
Слова машинистки взволновали меня. Никто не знает, что искал, в Шестой симфонии, ее брат, какие чувства владели им при звуках музыки в той короткой передышке между боями. Он, несомненно, понимал ее, потому что любить музыку - значит уже во многом понимать ее.
Что же значит понимать музыку? Что самое главное в ней? «Найдите хорошую мелодию, - сказал Гайдн, - и ваша композиция, какова бы она ни была, будет пре­красна и непременно понравится. Это душа музыки, это жизнь, смысл, сущность композиции...»
Итак, главное - мелодия. А ведь она доступна каж­дому, как песня, поэтому «душа музыки» может быть понятна всем.
С мелодией, как с компасом в руках, можно смело от­правляться в путь по стране Симфонии.
Музыкальное произведение - это своеобразное зда­ние, которое оркестр и дирижер возводят на ваших гла­зах. А потом оно исчезает, и перед вашим внутренним взором остается только его общий архитектурный облик. Правда, такое видение музыкального произведения в це­лом - это высшая форма восприятия музыки. Надо ска­зать, что, конечно, не всегда и не у всех слушателей появляется желание изучать во всех деталях закономер­ности построения музыкальных произведений. Но общее представление о том, как складывается произведение, как строится музыкальная форма, все же необходимо иметь.
«Если ты хочешь наслаждаться искусством, - гово­рил Карл Маркс, - то ты должен быть художественно образованным человеком». Что значит быть художествен­но образованным человеком, если говорить о музыке? Мне кажется, это значит не только обладать определен­ными знаниями в теории, но и уметь слушать музыкаль­ные произведения.
Иногда, чтобы оценить подлинную красоту музыкаль­ного произведения, нужно быть не только внимательным, но и настойчивым - послушать его не один раз. Есть интересное высказывание Гёте: «Часто со мной случается, что сразу я не получаю никакого удовольствия от про­изведения искусства, потому что оно для меня слишком велико. Но затем я стараюсь определить его достоинства, и всегда мне удается сделать несколько приятных открытий; я нахожу новые черты в художественном произве­дении и новые качества в самом себе».
Симфоническую музыку недаром называют серьез­ной - надо проявить большое терпение, чтобы познать основные законы ее развития, без понимания которых трудно себе представить содержание больших музыкаль­ных произведений. Ведь удовольствие, например, от ка­тания на коньках получаешь лишь тогда, когда научишь­ся держаться на них так, чтобы не дрожали от напря­жения ноги и коньки не разъезжались в разные стороны...
Но можно ли, не будучи музыкантом и не имея му­зыкального образования, глубоко и правильно понимать музыку, чувствовать ее истинное значение для человека? Для многих любителей музыки этот вопрос давно решен положительно. И конечно, заблуждаются те, кто считает, что такой способностью обладают лишь музыканты-про­фессионалы.
Если мы, чувствуя музыку, любя ее (первейшее и необходимое условие!), пойдем дальше - к познанию формы произведений, основных законов композиции, - то это во многом облегчит каждому слушателю восприя­тие и понимание музыки. Понимать музыку, по выраже­нию А. Луначарского, - это значит «много переживать, внимая ей, хотя переживать, быть может, и не совсем то, что переживал композитор, так как язык музыки не от­личается полной определенностью».
Я хочу коснуться еще одного из самых главных усло­вий необыкновенного воздействия музыки - особой на­шей настроенности к ее восприятию.
Бывает так, что музыкальное произведение сразу потрясает нас, а иногда, наоборот, при первом прослу­шивании не производит на нас никакого впечатления.
Мне навсегда запомнилась первая встреча с Пятой симфонией Чайковского. Это было лет двадцать назад. Я приехал в Ленинград на время зимних студенческих каникул и однажды взял билет в кинотеатр «Великан». До начала сеанса было еще более часа, и я пошел бро­дить по скверу, но вскоре замерз и вернулся к кинотеат­ру. Его фойе выглядело как концертный зал, и я почти не удивился, когда объявили, что выступит симфониче­ский оркестр, который исполнит вторую часть Пятой симфонии Чайковского.
...Оркестр начал тихо и убаюкивающе, как будто вздыхая. Я стал рассматривать музыкантов. Вот один из них - в середине второго ряда - немолодой, с черны­ми, коротко подстриженными волосами, чуть откинулся назад от пюпитра, приподнял блестящий медный инстру­мент («скрученный в бараний рог», - почему-то поду­малось мне), и раздался робкий, дрожащий звук, похо­жий на человеческий голос. Оркестр «отошел» на задний план, создав тихо звучащий фон.
Дирижер и зал, казалось, затаив дыхание, слушали валторну. Она пела печальную, задумчивую мелодию, очень простую и нежную. Прелесть ее сразу же покорила меня - она словно жаловалась на что-то и просила участия. Это была настоящая песня, но только без слов, и вот эту песню я понимал.
Чуть стихла она, навстречу из оркестра поднялась другая песня, в которой уже чувствовалась радость, ка­кое-то утреннее, рассветное настроение. Это было похоже на робкое ответное признание, вызванное песней валтор­ны. Оно еще не яркое, цвета ранней зари, но обещает солнце... И вот уже смело, без тени неуверенности, вновь появляется в оркестре тема валторны, подхваченная все­ми инструментами.
Вызвав неожиданное робкое признание, она уже. ра­достно требует полного откровения. И это откровение следует ласково, нежно и широко, как раскрытые объ­ятия, звучит мелодия песни...
Кто хоть раз мечтал в юности об ответном чувстве, тот поймет смутно зародившуюся тогда в моем воображе­нии аналогию, которая впоследствии развилась до ясно видимой сцены диалога влюбленных - Ромео и Джульетты.
К сожалению, далеко не всегда бывают так удачны первые встречи с большой музыкой: многие люди и по сей день при звуках сонаты или симфонии выключают радио. И никакие уговоры не помогают. Иногда можно было бы просто брать таких людей за руки и вести на концерт. Впрочем, гарантировать успех в таком случае нельзя... Но зато, если момент был выбран удачно, если душа уже была настроена на «волну большой музыки», то происходит неожиданное: открывается ранее не из­веданная в музыке поэзия высоких мыслей и чувств. Ду­ша человека, как лилия навстречу утреннему солнцу, рас­крывается навстречу музыке.
Солнце большой музыки вливает свою энергию в са­мые высокие движения нашей души. Не случайно же Бетховен сказал, что «музыка - это откровение более высокое, чем мудрость и философия».
Говорят, что каждое музыкальное произведение рож­дается два раза: первый раз, когда его создает композитор и записывает в виде нотных знаков, и второй раз, когда его исполняют музыканты. И у каждого исполнителя од­но и то же произведение будет звучать по-разному: в нём отразятся темперамент и творческая индивидуаль­ность не только автора, но и самого исполнителя. И мо­жет быть, иной автор удивился бы, услышав свое про­изведение в интерпретации исполнителя.
Бывает и так, что великий композитор одновременно и гениальный исполнитель-виртуоз. Казалось бы, когда он сам исполняет свое произведение - содержание исчер­пано, лучше истолковать нельзя. Но вот что рассказал в книге «Музыка для всех нас» знаменитый американский дирижер Леопольд Стоковский.
Он прослушал запись соль-минорного этюда Рахмани­нова в блестящем авторском исполнении и следом за тем - запись этого произведения в исполнении Владими­ра Горовица. Другая интерпретация оказалась тоже ин­тересной, убедительной. Л. Стоковский пишет: «Педант сказал бы, что Рахманинов как композитор наверняка точно знает, как надо исполнять свою музыку, что дру­гой пианист, сыгравший его произведение по-своему, до­пускает произвол. Но истинный артист знает, что в об­ласти искусства нет ни пределов, ни канонов и что одно и то же произведение может быть исполнено совершенно по-разному».
Можно сказать, что музыкальное произведение рож­дается еще и в третий раз - в сердце и душе слушателя в процессе восприятия музыки. Она ведь говорят нам о жизни, отвечая каким-то нашим собственным жизнен­ным впечатлениям.
В одной из школ педагоги, любящие музыку, провели такой эксперимент. На следующий после концерта день школьникам было предложено написать небольшое со­чинение о том, какое впечатление произвела на них Пер­вая симфония Калинникова. И почти все написали, что увидели в музыке картины родной русской природы.
Бывает и так, что картина природы, наблюдаемая че­ловеком, вдруг помогает ему оценить впервые красоту звучащей в этот момент музыки. Вот как описывает свое «открытие» музыки один из многочисленных ее почита­телей:
«Было это лет семь назад, когда я еще ходил в школу. Очень редко приходилось слушать серьезную музыку, ко­торая, как мне тогда казалось, просто портит людям нер­вы, и только попусту тратится на нее время. Но однажды утром, проснувшись, я услышал звуки музыки. Было ра­но, только начинало всходить солнце, и я стал неожидан­но для себя приходить к выводу: как удивительно точно отражается природа, ее красота в мелодии. И когда окон­чилась мелодия, я еще долго не мог оторваться от кар­тины природы. И мне показалось, что слух продолжает улавливать прекрасные звуки и что сама прелесть про­буждающегося дня является продолжением мелодии. Так впервые я ощутил прекрасное в музыке, почувство­вал, что она неразрывно связана с природой, с настрое­нием людей. И сейчас, слушая это же произведение Листа, я всегда замираю».
Большая музыка способна передать любое состояние человеческого духа. Близки ей и образы суровые, воен­ные. Один офицер - любитель музыки - рассказывал, что «Эгмонт» Бетховена воскрешает в нем воспоминания о годах Великой Отечественной войны и этим дорог ему. Слушая «Эгмонта», он будто заново переживает все, свя­занное с событиями на фронте, с потерей близких лю­дей, с радостью освобождения пленных.
Вообще, мне кажется, ни один композитор не стал бы претендовать на то, чтобы его творения понимали точно так, как он сам. Иначе Чайковский не скрывал бы про­грамму своей Шестой симфонии, которая, по его призна­нию, легла в основу этого произведения...
ЧАЙКОВСКИЙ ОБЪЯСНЯЕТ ЧАЙКОВСКОГО
Когда-то Петр Ильич Чайковский писал не без горе­чи: «Предубежденный человек может примириться с опе­рой после нескольких виденных представлений, но сколь­ко нужно времени, чтобы хорошая симфония могла быть оценена массой публики по достоинству? Однако ж, - признался композитор, - несмотря на весь соблазн опе­ры, я с бесконечно большим удовольствием и наслаждением пишу симфонию...»
В чем видел Чайковский «соблазн» оперы и почему он все-таки предпочитал ей симфонию?
«Опера имеет то преимущество, что дает возможность говорить музыкальным языком массе. Уже одно то, что опера может играться хоть сорок раз в течение сезона, дает ей преимущество над симфонией, которая будет исполнена раз в десять лет!!!»
Но симфоническая музыка, по мнению композитора, стоит «гораздо выше» оперной, потому что условия сцены в значительной степени парализуют чисто музыкальное вдохновение автора. «В симфонии... я свободен, нет для меня никаких ограничений и никаких стеснений».
Казалось бы, эти слова Чайковского о преимуществах одного и другого рода музыки совершенно справедливы, но вспоминаются и другие его слова, широко известные всему миру:
«Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространялась, чтобы увеличивалось число лю­дей, любящих ее, находящих в ней утешение и под­пору».
Как соединить это желание Петра Ильича, эту вели­кую веру в его исполнение, которая слышится в словах Чайковского, с тем, что он с наибольшей охотой рабо­тал в самом трудном для восприятия и понимания ши­рокой слушательской аудитории жанре музыки? Для композитора приведенные выше слова не были красивой фразой. Он считал музыку «откровением», «лучшим даром для человечества». «Это не соломинка, за кото­рую только едва хватаешься, это верный друг, покро­витель и утешитель, и ради его одного стоит жить на свете».
Да, он «с бесконечно большим удовольствием и на­слаждением» писал симфонии и... с горечью думал о том, «сколько нужно времени, чтобы хорошая симфония могла быть оценена массой публики по достоинству».
Давайте попытаемся понять композитора и, кстати, не только его, но и всех тех талантливых творцов, ко­торые обращаются к жанру симфонической музыки и, как Чайковский, хотят быть понятыми своими слушате­лями.
К счастью, Петр Ильич оставил нам не только свою великую музыку, но и высказывания о ней, которые, как и она, необыкновенно искренни и глубоки. Итак, Чайковский объясняет Чайковского. За что же может «ухватиться» мало искушенный в музыке посетитель концерта, слушая симфонию и ста­раясь вникнуть в ее образный строй? Наверное, стоит ему посоветовать не ломать сильно голову над поисками ассоциаций и сравнений, которые, как он слышал, об­легчают восприятие музыки. Со временем это может прий­ти само. А сейчас надо просто слушать ее с открытым сердцем - это главное условие. И настоящая музыка найдет путь к нему. Но какова она, эта настоящая му­зыка? И что говорит о ней Чайковский?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я