ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И директор играл. А мой отец любил, когда случалась особенно высокая свеча, принять мяч не руками, а на голову и под всеобщее одобрение переправить его на другую сторону. Играли в основном мужчины, но иногда в команду вставала женщина, чья-нибудь старшая сестра или молодая мать. Мне это особенно нравилось. Дом был заводской, все друг друга знали. Но одну квартиру занимали посторонние. Она была выделена для командиров НКВД - так это называлось. В двухкомнатной квартире жили две семьи, в каждой по мальчишке. Рудик и Адик. Рудольф и Адольф. Тогда регулярно попадались такие имена. Их отцы ходили в штатском, но порою и в форме, не скрывая, кто они. Уезжали по утрам на машине, а где была их работа, я не знал, хотя городок-то маленький. Мы с Ленькой сидели раньше за одной партой. Но учителя считали, что мы много разговариваем. Леньку отсадили, и теперь он находился прямо передо мной. Я все время видел его затылок и воронкой растущие на макушке белобрысые волосы. В школу мы, конечно, отправлялись всегда вместе. И эти двое иногда выходили с нами, так подгадывали, что ли? Мелюзга, не жалко. Мы, например, были в седьмом, они - в третьем или в четвертом. Их держали строго. Рудик где-то потерял варежки и то ли побоялся признаться, то ли родители так наказали, но он ходил в мороз с голыми руками. Портфельчик его на шнуре болтался сзади, а пальто у него было почему-то без карманов, он, расстегнув нижние пуговицы, засовывал руки в карманы штанов и тем спасался. Потом, в раздевалке, растирал замерзшие ляжки и живот. Хорошо, что зима скоро кончилась. Опять около дома играли в волейбол. Однажды мы с Ленькой устроились на лавочке и смотрели. На площадке был его отец. Мы тоже собирались пойти поиграть, но только в футбол, поблизости, на нашей полянке. Тут мать позвала меня пить чай. Мы договорились встретиться через пятнадцать минут. В подъезд вошли Ленькин отец и отец Рудика, а следом за ними мы. Стали подниматься. И Ленька запел:
По военной дороге Шел козел хромоногий, Выбивался, бедняга, из сил. Он зашел в ресторанчик, Чекалдыкнул стаканчик...
Вдруг отец Рудика повернул голову и спросил миролюбиво: - Это что же ты поешь? Ленька растерялся: - Песню. - Песню? Но это песня о гражданской войне, о товарищах Буденном и Ворошилове, а не о козле. Согласен? Ленька выдавил: - Все поют... - Все? Не надо, Леня. Тут Ленька с отцом свернули в свою квартиру, и Ленька крикнул мне: - Сейчас выйду! Он не вышел в тот вечер, что назавтра никак не объяснил. Мне же эта сцена не очень понравилась, и я решил рассказать о ней отцу. Тот выслушал очень серьезно и сказал: - Нужно быть осмотрительней. Тянулось бесконечно длинное лето - с футболом, рекой, бездельем. Осенью удивленные поглядывания друг на друга. Мальчишки загорели, похудели, девочки, наоборот: у них изменился не только силуэт, они сделались сдержанней, мягче, они становились девушками. В жизни словно произошел перелом, тревожили предчувствия. Исчез отец Рудика. На это не сразу обратили внимание: ну мало ли что, командировка. Однако бросалось в глаза потухшее лицо его жены, да и Рудик стал ходить в школу отдельно от своего приятеля. Вскоре незаметно пропали и они. В их комнату прибыл другой, молодой, командир с женой, но без ребенка. А нам-то что? Ну а потом война. Затемнение, призыв, голод. Втянутость во все это, скорое привыкание. В волейбол уже никто не играл, да и сетку сняли. Бедняга Адик, ох, и били же его в войну мальчишки! "Адольф! Адольф! Гитлер!" - кричали они, едва его завидев. Дорого приходилось ему платить за легкомыслие родителей. Отец перевел его в другую школу и имя ему поменял на Аркадий, но и там вскоре узнали, и детское радостно-жестокое развлечение продолжалось. А моего отца послали на другой - оборонный - завод, и мы уехали. В армию уходил с нового места, из десятого класса, даже друзьями еще не обзавелся. Друзья появились уже там, во взводе, не сразу, конечно, а лучший из них остался лежать на весенней венгерской равнине. Но двое, слава Богу, и сейчас живы. Об одном из них будет еще речь впереди. Если бы я стал писать здесь подробно о войне, то мое повествование ушло бы далеко в сторону, все более и более разрастаясь. Впрочем, о войне у меня немало написано, и в стихах, и в прозе. Я хотел было сейчас перечислить некоторые рассказы и повести о своей войне, о себе тогдашнем, безжалостно юном, но потом подумал: зачем? Кому нужно, сами отыщут... Давно я вернулся, давно отменили карточки. Вы заметили, что я не раз говорю о карточках, о тех, довоенных, и о последующих. Что поделаешь, если забыть невозможно? И опять, как из анкеты, из личного листка по учету кадров: окончил институт, женился...
Шел однажды по Арбату, по тому, настоящему Арбату, и у табачного ларька обнаружил боковым зрением капитана с общевойсковыми погонами. Перед ним были два человека. Я встал сзади него. Если бы не офицерская фуражка, я наверняка увидал бы на его макушке растущие воронкой белобрысые волосы. Я приблизил губы к его уху и пропел шепотом: - Тирли танкиста, тирли веселых друга... Он живо обернулся, засмеялся и спросил, тоже тихо: - Экипаж соленых огурцов? Это было как пароль и отзыв. В ту пору мужчины целовались только с женщинами, а не друг с другом. Мы удовлетворились радостным рукопожатием. Ну что, капитан Затевахин? Он только что окончил академию, уже получил назначение. Уезжает через два дня. С женой, детей пока нет. А ты? Дочке четыре года. Я здесь живу рядом. Зайдем! Он смотрит на часы: не могу. Телефон у тебя есть? Нет. Запиши адрес. Давай. Как же мы раньше не встретились?
Тирли танкиста, тирли веселых друга... Два. И раньше было два!.. Далеко едешь-то? Порядочно... Больше я его не видел.
3. ДАМСКАЯ ФИНОЧКА
Я заметил ее в лесу, неподалеку от опушки. До войны оставалось чуть больше месяца. Лес уже ярко и светло зазеленел, но трава была еще невысокой. Я едва не наступил на свою находку. Она была маленькая, аккуратная. Ножны, а скорее футляр, сделаны из плотной кожи и простеганы по краю ременной дратвой. И рукоятка обтянута кожей - поочередно белыми и коричневыми полосками. Вдоль по лезвию шла четкая ложбинка, остро выделялся носок. Лезвие было холодным на ощупь и обсыпано редкими веснушками ржавчины. "Холодное оружие,- подумал я.- А какое еще бывает - горячее? Нет, огнестрельное..." Потом у нас были настоящие десантные финки, большие, с черными пластмассовыми рукоятками и такими же ножнами. Но особым шиком представлялись наборные из разноцветного плексигласа ручки, по заказу изготовляемые умельцами. Финка числилась за каждым и была записана в красноармейскую книжку наряду с карабином или автоматом. Однако во взводе всегда имелись две-три бесхозные запаршивевшие финки, ими при надобности скоблили пол в землянке или кололи лучину для растопки. Но все это будет потом. А сейчас я сунул финочку в карман и огляделся. Ее же кто-то потерял, обронил и, может быть, уже ищет. Не выбросил же! А если он с собакой? Я, петляя, перешел по влажной траве с одной тропинки на другую, оттуда на дорогу и тоже не сразу - домой. Дома никого не было. Я еще раз внимательно и с удовольствием осмотрел финочку. Потер лезвие наждачной шкуркой, веснушки не исчезали. Попробовал керосином - тот же результат. Хорошо бы ее наточить! Подкараулить точильщика около магазина и попросить. Сколько там это стоит! Но нельзя... У отца был оселок, на котором он правил свою опасную бритву, я слегка смочил его, как делал он, и пошаркал финочкой. Особого толку не было. Но все же после длительных повторных усилий она приободрилась и слегка даже, как мне казалось, засияла. Я засунул ее в свой стол под тетрадки и вытаскивал лишь изредка. Однажды, уже к осени, зашел за мной мой друг Олег Синицын. Мы собирались в клуб, но зарядил дождь, и мы не пошли. Сидели, болтали. И черт меня дернул показать финку ему. Он покачал ее на ладони и сказал: - Дамская финочка. Я ответил: - Так маленькие револьверы называют - дамский браунинг. - Вот и я говорю: дамская финочка. Ближе к зиме сильней ощутился голод, и люди стали ездить за хлебом. Но это только так называлось. Ездили не за печеным хлебом, а за мукой, пшеном, салом. Поблизости находилась ткацкая фабрика имени Клары Цеткин. Там производилась бязь и тоже плотная, но черная материя, которую для понятности так и называли - чернота. Достать то и другое было не слишком сложно. С этим и отправлялись - менять на продукты. Отъезжали в еще сытые места, к югу, километров за триста; станции, где нужно слезать, были заранее известны, а там кто как изловчится: одни, не рискуя, производили обмен тут же, другие, ища выгоды, тащились в окрестные деревни. Первым из наших поехал за хлебом Митька Акулов, спокойный, степенный парень. Я всегда удивлялся, какой у него широкий шаг, с ним невозможно было ходить в ногу. Не понимаю, почему он поехал один, обычно собирались по двое - по трое. Мы с Олегом пошли его провожать. Появился поезд, в составе было только три зеленых пассажирских вагона, остальные - товарняк. И против нас тоже остановился телятник. Откатили дверь, и мы увидели, что он, как автобус, набит стоящими людьми. - Нет места! - раздались женские голоса из глубины. Но мы подсадили и втиснули Митьку в теплушку. Правда, он не смог развернуться и так и уехал, стоя к нам спиной, со своим "сидором" за плечами. Через неделю в классе стало известно, что Митька уже дома и съездил хорошо. Но на другой день он не появился. Выяснилось, что он в больнице и у него сыпной тиф. Мы сдуру хотели его проведать, но внутрь, понятно, не пускали, а с койки он не вставал. Не скоро еще увидели мы его в окне, худого, остриженного, улыбающегося смущенно. Мы с Олегом тоже собирались поехать, но после случившегося родители мои стали стеной: ни за что! Проживем и без этого. Ты знаешь, что это такое сыпняк? Акулову еще повезло. А если бы он там свалился?.. Синицын поехал один. А перед этим небрежно так, наивно даже, попросил: - Слушай, дай мне с собой ту финочку. - Какую финочку? - Ну дамскую. Мало ли что... И я дал. А как не дашь? Прошло всего несколько дней, и отец сказал: - Вечером будь дома, пойдем по важному делу. Тогда и узнаешь. Маме ничего не говори...- И объяснил, когда мы уже шли по темной, подсвеченной только свежим снежком улице: - В милицию вызвали. - Кого? - Ну не меня же. - За что?.. А ты почему?.. - Начальник разрешил. Я ему по другому поводу нужен... Пожилой начальник - в милицейских званиях я не разбирался, они тогда не совпадали с воинскими, да и погон еще не было - сухо кивнул отцу. Убедившись, что перед ним тот, кто ему нужен, и предупредив меня, что отвечать я должен только правду, он задал первый вопрос: - Синицына Олега Андреевича знаете? Я ответил утвердительно, а также объяснил - откуда и как давно. - Передавали ли вы ему, а если "да", то с какой целью, холодное оружие, поименованное как "нож финский"? Известно ли вам, что хранение холодного оружия карается законом? Откуда оно у вас? Я ответил, что передавал по его просьбе для большей его уверенности, но что на самом деле финочка дамская, крошечная, игрушка, никакое не оружие. А нашел я ее в лесу... Тут он задумчиво помолчал и сказал, обращаясь ко мне уже на "ты": - Послушай, парень, кто же тебе поверит? Так все говорят: "нашел". Ты лучше скажи: дал мне ее один знакомый, он сейчас в армии. И точка. Но вступил отец: - Пускай он говорит, как было. А придумает другое, потом забудет, начнет путаться. Милиционер не возражал: как хотите. - А где сама финка? - продолжал отец.- Должно быть вещественное доказательство. Начальник усмехнулся: - Кто-нибудь себе взял. Дамская, говоришь, финочка?.. И разъяснил: Синицын этот, Олег, был задержан по подозрению. Спутали его с кем-то. Стали обыскивать, а в валенке у него эта финочка. Но подозрение не подтвердилось. Самого отпустили, финку изъяли. И точка. По месту жительства сообщили, как положено. А тебе тоже нужно хороший вывод сделать. И к отцу: - Значит, можно? Когда позвонить? - Хоть завтра. Какого размера? - На этот стол. Вот цифры, я измерил. - Хорошо. А с ним я еще поговорю. Но он сам уже понял. Мы поднялись, и начальник пожал отцу руку. На улице отец сказал: - Как они все-таки четко работают. - Что он от тебя хотел? - Просил лист стекла на письменный стол вырезать в заводе,- отвечал отец снисходительно.- Для того и приглашал... Но откуда они о тебе узнали, это хоть дошло? Олег появился только дня через два. Невыспавшийся, стоял у окна в коридоре и рассказывал, что поезд прибыл вчера ночью, а ходить-то после одиннадцати нельзя, но он насыпал в правый карман стеганого бушлата доверху махорки, а в левый - семечек. Первый милиционер попался, он ему: подставляй руки,- и одарил от души, а второму, уже около дома,- так же семечек. Все с интересом слушали, а он довольно посмеивался. Иногда он вскидывал на меня - нет не настороженный, не виноватый, а наивно-доброжелательный взгляд. Он ни слова мне так и не сказал. И я тоже ни о чем его не спросил. Зачем? Я уже все знал сам. Но ведь не ведал я, что и со мной когда-нибудь случится похожая история с чужой финкой.
4. САМА СУШЛА!
В начале декабря сорок третьего года наша бригада вернулась из Донбасса под Москву - на отдых и переформировку. Осели в лесу, в готовых землянках, откуда только что снялась другая часть. Как всегда в таких случаях, что-то пришлось за ней поправлять, но с этим управились быстро. И тут наш взвод посылают на соседнюю станцию - охранять парашюты. Сейчас названия этих мест известны каждому, тогда они нам ни о чем не говорили. Тихий дачный поселок в снегу. Некоторые домики пустуют, хозяева то ли в городе, то ли еще в эвакуации. Но во многих есть жители, те сразу выделяются дымками из труб, расчищенными дорожками от калиток. Мы разместились в пустой даче, она же была и нашим караульным помещением. В доме не оказалось никакой мебели: ни кровати, ни стула, ни стола. Спали вповалку на полу, там же и ели, приспособившись перед котелком на боку или держа его на коленях. Не привыкать. Охраняли склад - ночью часовой с подчаском, днем один часовой, ибо днем сарай бывал открыт, там бригадные пэдээсники* возились с парашютами. Тишина вокруг, только поезда слышны вдали. И вбилось мне в голову: надо бы съездить домой, родителей повидать и, конечно, Иру, прежде всего, конечно, ее. До Москвы на паровике - километров тридцать, да и там электричкой столько же, ерунда. А семнадцатого у меня день рождения. Восемнадцать лет. Я служил уже целый год, успел кое-чего хлебнуть и многому научился, но я, наверное, еще не был вполне настоящим солдатом. Настоящий молодой солдат это тот, кто перестал тосковать по дому, по родителям. А только - по еде, теплу, сну. По любому дому, крову, постели, полу. А мне ужасно хотелось именно домой. Взводный наш еще не появился после ранения. Командовал помкомвзвод, человек сообразительный, легкий, блатной, в меру справедливый. Кончил, правда, трибуналом, но это совсем другая история. Я подошел к нему и коротко объяснил все как есть. До Москвы тридцать, от Москвы тридцать. День рождения семнадцатого... Он задал первый, кардинальный, вопрос: - Два пол-литра привезешь?.. Как он точно спросил! Не три! Именно два, чтобы влезли в карманы шаровар под шинелью. Я твердо обещал. Он подумал и сказал: - Тебе нужно командировочное удостоверение выписать.- И задал второй вопрос, второстепенный: - За чем же тебя послать?..- Опять помолчал и сам ответил: За материалами для красного уголка. А? Они это любят. Привезешь какую-нибудь мандистику, ну там картинки...- Поискал глазами и позвал: - Гурков! Чуть вразвалочку, враскачку подошел Боря Гурков, доложился. Вид у него был настороженный, недовольный. Он подозревал, зачем его окликнули. Боря был человек северный, мягко окал. Но это все пустяки. Главное, у него были золотые руки. Он умел изготовить не только нужный штамп, но при надобности и круглую печать. Помкомвзводу было это хорошо известно. Штамп-то не фокус, я его и сам делать научился, вернее, научили. Но он годился для ближней увольнительной либо для направления в бригадную санчасть. А на командировочном предписании должна стоять внизу круглая гербовая печать. Ее может нарисовать только настоящий мастер. Мы пошли вдоль дачного штакетника. Неизвестно, чем руководствовался помкомвзвод, выбирая калитку. В доме было уютно, тепло. Девочка за столом готовила уроки. Помкомвзвод обратился к бабушке: - Мамаша!..- И очень официально попросил помочь армии, разрешить специалисту позаниматься в доме с важными документами. Часа два... Бабушка, понятно, разрешила. Девочку согнали с места. Боря сказал ей: - Ну-ка покажи, какие у тебя есть перышки.- Он был мрачен - еще бы! Валюсь я - не пощадят и его. Помкомвзвод порылся в полевой сумке и дал ему два чистых листа и какие-то служебные бумаги - для образца. Следом возникла еще такая подробность. Сразу после приезда нам стали менять красноармейские книжки: у одних отобрали, а новых пока не выдали, у других еще оставались старые. Красноармейскую книжку всегда полагается иметь при себе, особенно за пределами части,- это как солдатский паспорт, в войну, правда, без фотокарточки. Так вот, документа у меня сейчас как раз не имелось, и помкомвзвод вручил мне красноармейскую книжку Генки Гаврилова, взяв ее у него без объяснения причин. На его имя была выписана и командировка. Документ вроде бы выглядел убедительно, но резануло, что срок его был обозначен с четырнадцатого по семнадцатое. Таким образом, я должен вернуться в самый день рождения. Впрочем, последний поезд прибывал сюда поздно, около часу. Тут мне попался Валя Козлов, тихий большеглазый парень. У его финки была очень красивая ручка из синего и оранжевого плексигласа. Я попросил на время - только съездить. Он поколебался мгновение, но дал. И, пока мы обменивались, вдруг отчетливо отозвалась в душе та несчастная дамская финочка. Место в вагоне нашлось. Напротив меня сидели две женщины - пожилая и помоложе. Они разговаривали. Тогда люди не стеснялись вести при посторонних самые откровенные беседы. Это еще и после войны долго было. Народ от себя ничего не скрывал. Если бы сюда затесался немецкий шпион, он многое сумел бы услышать. Но он мало бы что понял. Старшая рассказывала о своем сыне, который находился на фронте, и о невестке. Она говорила: - Женился бы, дурак, на Нинке, уж как она его любила... Младшая спрашивала: - Нинка, это родинка у ей на бороде? - Ну да. Нинка-то скромная. - Да уж не грубая. - А Клавка, знаешь, изменяет его. - Сама сушла! - А ведь ребенок у ей, бесстыжей! - Ты Кольке-то не пиши. - Да ты что! Может, его убьют: зачем ему маяться. А младшая свое: - Сама сушла... Даже я не сразу сообразил, что она говорит. Ах, это она хочет сказать: "с ума сошла",- но у нее буквы так перескакивают. И неожиданно я подумал с изумлением: да это я с ума сошел! Помкомвзвод ладно, мне известно его блатное легкомыслие, но я сам действовал совершенно несерьезно, бездумно. Рисковал только я. Будто не знал, чтоЇ за это бывает. А ведь знал. Если попадусь, вряд ли станут искать эту мою "в/ч", этот "? п/п.". Закатают - и все. И чего еду? Ирку не видел год, может, и она меня изменяет?.. В Москву прибыли уже в темноте. Я вместе с толпой вышел на площадь. Представляете, если бы сейчас в большом городе разом выключили вечером свет? Кромешный мрак, ни огонька - ни из окна, ни на улице. Какая бы началась неразбериха! Но тогда у людей давно уже выработалась звериная сноровка видеть в полной темноте. Площадь перед вокзалом была очищена от снега, убраны тротуары. Осмотревшись, я вошел в метро. Это была одна из двух станций, открытых недавно, уже в войну. До своего вокзала добрался благополучно, и там все сложилось удачно: я знал, как, минуя казенный вход, попасть к электричкам. И дальше повезло - не слишком ли часто? - мне предстояло пройти десять километров, но, увидев на дороге догоняющий меня грузовик, я сам прибавил ходу и перед мостком, где машина неминуемо притормозила, успел схватиться за задний борт и перевалиться в кузов. Около поселка таким же манером его покинул. Нужно ли описывать лицо матери, открывшей мне дверь? Я быстренько переоделся. Гражданские брюки (32 см) - были мне впору. Когда же я воротился уже совсем и очень на них рассчитывал, они оказались мне тесны. Сейчас я торопился в клуб, на танцы, надеясь увидеть Иру. Родители с трудом убедили меня, что все уже кончилось. Я немного успокоился и стал рассказывать о себе. В конце сообщил, на каких условиях прибыл. Отец обещал водку достать и, как всегда, обещание выполнил. В заводе был спирт, необходимый в точном производстве, химически чистый, девяносто шесть градусов, и отцу помогли для такого случая. Конечно, он развел его - до сорока. Каждая бутылка была накрепко заткнута резиновой пробкой. А с картинками мать расстаралась, притащила плакатики и репродукции: Ленин на броневике, Первая конная, съезд колхозников, а также мишки в лесу, Аленушка, богатыри на распутье. Все это свернули в крепкую белую трубку. А вы-то как живете? Хорошо, хорошо. Ты ешь побольше... Боже мой, и в голову не приходило, что я их объедаю. Назавтра встретил знакомца и узнал, что Ира уехала проведать брата в госпитале - не то в Ковров, не то во Владимир. Стыдно сказать, но мой приезд потерял смысл. Впрочем, не совсем так. Я испытал и облегчение - что-то отпустило. Я валялся на диване, листал книжки, засыпал, пробуждался и, сам того не осознавая, заряжался домом на будущее. Следующая неудача ударила семнадцатого. Сказали, что в десять вечера по служебной ветке пойдет заводской паровозик с двумя вагонами, и можно доехать до станции, до электрички. Это было очень удобно - я свободно поспевал на свой последний поезд. Мы присели на дорожку, и я отправился Но - увы! из-за какой-то неисправности рейс отменили. Идти пешком уже не имело смысла, я безнадежно опаздывал. Я вернулся домой. Как поступить? Командировка выписана по семнадцатое. Завтра - восемнадцатое. Оставалось одно: попробовать исправить. Вообще-то переделать 7 на 8 можно. Но Боря больно уж размашисто, по-писарски, семерку изобразил. Однако делать нечего, я решил использовать поперечную черточку, но действовал не слишком уверенно, рука дрогнула. Пришлось взять бритвенное лезвие, чуть-чуть подскоблить, стало еще хуже, цифра слегка расползлась. Мог ли я думать, что эта восьмерочка меня и спасет. Стояли самые короткие дни, за окном господствовал полный мрак, свет исходил единственно от снега. Отец был еще на работе. Мы присели повторно, уже вдвоем с матерью, расцеловались, и я пошел. В каждом глубоком кармане шаровар было у меня по бутылке, на ремне козловская финка с наборной ручкой, в руке трубочка репродукций. Я легко шагал к тому, что ждало меня впереди. До Москвы, а потом и до нужного вокзала я добрался без заминки. Но вышел из метро и сразу увидел у входа в вокзал офицера и двух солдат с повязками на рукавах. Я двинул в другую сторону, тут открылись ворота, и в город повалила толпа - судя по всему, с прибывшего поезда. Может быть, с того, на котором предстояло ехать мне. И я стал пробираться на перрон вдоль стеночки, по краю, навстречу людскому движению. За первым же углом меня поджидал милиционер, маленький такой милиционерик. Точно как в любимой песне помкомвзвода: Заглянул я за угол И что ж я увидал? А из-за двери ливер За мною наблюдал. Это было время, когда милиции вменили в обязанность проверять и задерживать военнослужащих. Потом из-за столкновений между ними распоряжение было отменено. Затем оно возобновлялось и аннулировалось вновь. - Предъявите документы. Я предъявил. За его спиной оказалась дверь, мы вошли сначала в тамбур, потом в слабо освещенный коридор. Он развернул командировочное и сказал довольно равнодушно: - Зачем же подделывать? Что он имел в виду - Борину работу или мою? Я забормотал: - Слушай, отпусти. Наша часть рядом стоит. На поезд уже посадку объявили... А что мне следовало делать? Не финкой же его колоть! Отдать одну бутылку? Помкомвзвод не поймет. Вот какая чепуха промелькнула в моей голове, и тут он уже отворил дверь с надписью "Милиция". За столом сидел капитан. Подняв голову, он сразу указал на меня пальцем и что-то скомандовал. Ко мне бросились с двух сторон и отобрали Валькину финку. Я запротестовал: положена по штату, записана в красноармейскую книжку... Капитан не отреагировал. Я опять за свое: часть стоит в тридцати километрах, только на отдых прибыли. Поезд сейчас отойдет... Он глянул одним глазом в мои документы, отложил и больше не обращал на меня внимания. В комнате толклись люди в форме и в штатском. Чуть позже он подозвал двух милиционеров, отдал им мои бумаги и что-то сказал. Я расслышал слово "линейное". Мы пошли втроем вдоль витиевато ветвящихся путей и торчащих среди них стрелок. Где-то поблизости прогудел паровоз, наверное, это и был мой поезд. Мы долго шли. И я опять вспомнил ту песню:
Ведут меня два мента Да мимо бардака. Стоит моя халява И руки под бока.
Среди путей темнел барак. Они тоже сначала закрыли наружную дверь в тамбур, чтобы не выпустить свет. Внутри находились задержанные: испуганный молодой парень, три куривших папиросы проститутки и коренастый сержант в распахнутом ватнике, под которым поблескивали орден Красного Знамени и медаль "За отвагу". Не шутка! А он все отпахивал небрежно свой ватничек. - Браток! - обратился он ко мне возбужденно.- Ты понимаешь, от эшелона отстал по дурости. А эшелон-то на фронт...- И объяснил мне, что у него спрашивают номер эшелона, а он не знает, да и кто может знать? Это железнодорожная нумерация. Мы знаем номер полка, дивизии, корпуса. А не эшелона! Правильно? Конечно. Я тут же уразумел здешний порядок: всех по очереди вызывают в кабинет (комнатку, клетушку?) к дежурному, который мгновенно и решает судьбу невольных посетителей. Окончательно или предварительно. Вышел оттуда мужичонка с пустым мешком. Позвали сержанта. Две минуты - и он выходит. Совсем? Впускают меня. За столом молоденький лейтенант. Как у нас называют - инкубаторный. Но милицейский. Он говорит по телефону. С бабой. Хихикает. Отношения их ясны. Кокетничает. Спрашивает про ее подруг. Условливается. И одновременно раскрывает красноармейскую книжку и липовое мое удостоверение. Я привычно твержу про тридцать километров, воинскую часть на отдыхе и поезд, хотя тот давно ушел. Лейтенант досадливо делает мне знак, чтобы я не мешал ему,- он же говорит по телефону. Но задает вопросы. Фамилия? Гаврилов. Имя-отчество? Геннадий Михайлович. Домашний адрес?.. А у нас перед десантированием нужно было выучить и наизусть сдать сержанту адреса всех из своего отделения... Пенза, Коммунистическая, дом 17, квартира 3. Он показывает мне большим пальцем на дверь. Иди! Сердце колотится: неужели отпустил? Да, до общей комнаты. И сержант здесь. И вот нас двоих ведут три милиционера: двое по сторонам, один, эдакий здоровила, сзади. Опять по ветвящимся путям, потом по пустынному ночному городу. А в руке у меня трубочка репродукций - и никто не поинтересовался, что это такое. А, они же в командировочном обозначены. Я потом полгода жил поблизости, у Клочковых, и нарочно несколько раз пытался для себя выяснить: где же мы тогда шли? И, главное, тот дом хотелось увидеть. Но безуспешно, будто приснилось все это. Дом был огромный, официальный, облицован внизу грубым камнем, так запомнилось, но ведь было темно. Милиционер позвонил у высокой двери, и нас впустили. За дверью дежурил солдат. Но что это был за солдат! Как с картинки! На нем ловко сидело диагоналевое обмундирование, на ногах яловые сапоги. В руке он держал ничтожную кокетливую винтовочку СВТ, годную лишь для парадов да внутренних постов. - Начальник караула, на выход! - звонко выкрикнул он, и начальник явился. Это был ефрейтор, я не шучу, но такой же ухоженный. (В армии это звание всерьез не воспринималось. Тогдашний солдатский юмор: - "Хозяйка, пусти переночевать".- "Заходи, милок".- "Да я не один, а с ефрейтором".- "А ты его, милай, к ограде привяжи".) Вошли в большой лифт с зеркалом и взмыли, как для прыжка с аэростата. Сержант аж рот раскрыл, но тут же, после морозной улицы, опять начал свой ватник отпахивать. Мы поднялись на четвертый или на пятый этаж.
1 2 3
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я