ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Это тоже было много больше виденного доселе.
Она не могла глаз отвести от этой штуки, которая казалась ей самой замечательной игрушкой, которую только можно придумать. Она схватила эту игрушку обеими руками и поняла, что сравнение было неправильным. Это была не игрушка, это был настоящий зверь, горячий, импульсивный и требовательный.
Она думала, что ни за что не сумеет вместить такое чудовище. Когда он вошел в нее, она вскрикнула от боли, показалось, что её пронзило огненное копье. Но боль незаметно сменилась чудесным чувством удовлетворения.
— Еще, еще! Сильнее! Сделай мне больно! — кричала она, не слыша своих слов.
«Только бы это не закончилось», — думала она.
Он был неутомим. Одна сладкая волна сменялась другой. Пот капал с его лица ей на грудь. Она хотела вытереть ему пот, но у неё не было сил даже поднять руку.
Когда зверь устал и вывалился из нее, она неловко переползла к его ногам. Она впервые трогала губами и языком то, что представляло собой мужскую сущность. Она старательно облизала засыпающего зверя, оставшиеся на нем теплые капельки были странного солоноватого вкуса. Он благодарно погладил её по голове. Инстинктивно она сделала то, что больше всего нравится мужчинам после акта любви.
Полковник Федоровский, не отрываясь, смотрел на небольшой экран. Сидевший рядом с ним техник, молоденький лейтенант с редкими рыжими усиками, открыв рот, наблюдал за происходящим. Его лицо кривилось в похотливо-завистливой улыбке.
Лейтенант второй год служил в управлении оперативно-технического обеспечения. Он получал большую зарплату с доплатой за секретность и квартальные премии, но всю смену сидел в комнате с глухо занавешенными окнами, возился с фототехникой и жизни не видел.
— Ни фига себе! — не переставал восхищаться он. — Ты видел, видел, как он ей засадил? Ну мужик, ну дает! Повезло же парню. Была бы у меня такая штука, разве бы я здесь сидел!
Хладнокровный Федоровский одернул его:
— Не забывай снимать!
Техник отмахнулся:
— Да уж вторую пленку отщелкал.
Новое оборудование, созданное восточными немцами в сотрудничестве с Центральным научно-исследовательским институтом специальной техники КГБ, работало прекрасно. Тайно размещенные в конспиративной квартире этажом ниже магнитофоны записывали даже то, что говорилось шепотом. А специальная аппаратура позволяла ещё и наблюдать, что происходит в квартире, и фотографировать находящихся там людей.
Три комплекта новенькой аппаратуры с замечательной цейссовской оптикой были подарком министра государственной безопасности ГДР Эриха Мильке новому председателю КГБ Юрию Андропову.
В КГБ, правда, подозревали, что восточные немцы, скорее всего, скопировали аппаратуру с западногерманского образца, но значения это не имело. Все так делали.
Андропов распорядился немедленно изучить и освоить оборудование, а если оно понравится оперативному составу, то и разместить секретный спецзаказ на лучших заводах ГДР.
Аппаратура предназначалась для второго главка, для контрразведки, но начальник Первого главного управления договорился, что внешняя разведка получит один комплект и сможет его опробовать.
Когда конспиративная квартира внизу опустела, техник обессиленно сказал Федоровскому:
— Ну, товарищ полковник, такого удальца я ещё не видел.
Белокурый Федоровский насмешливо глянул на него:
— А что ты вообще видел, мальчик?
Перевозбудившийся техник попытался возразить, но полковник строго добавил:
— Ты больше делай и меньше говори. Привыкай держать язык за зубами, а то на нашей службе наживешь неприятностей.
Федоровский подписал все бумаги, зашел в туалет, потом умылся, надел новенькое драповое пальто, которое купил на распродаже для офицеров комитета, и ушел.
Техник злобно посмотрел ему вслед и скривился:
— Чтоб ты сдох, падло!
Кабинет генерала Калганова был большой и скучный. Другие генералы в Первом главном управлении КГБ старались как-то украсить свой служебный быт. Калганов ничего лишнего на рабочем месте не держал.
Полковник Федоровский разделся в приемной и зашел к генералу. Калганов показал ему на жесткий канцелярский стул.
— Аппаратура работает безукоризненно. Претензий к немцам нет, — доложил Федоровский.
— Хорошо видно?
— И видно, и слышно, — рассмеялся Федоровский.
Генерал недоуменно поднял брови.
— Квартира-то не пустой оказалась, — объяснил полковник.
— А кто там был? — недовольно спросил Калганов, наклонясь вперед. — Это же конспиративная квартира нашего управления. Она, правда, давно не использовалась. Но чужих там быть не должно. Я же приказал следить за порядком.
— Вот наш охламон и следит, — Федоровский с удовольствием повторил услышанное от Штайнбаха звучное словцо.
— Охламон — это лейтенант Целлер? — хмуро переспросил генерал.
— Так точно! Парень водит туда девок, как к себе домой.
Федоровский вытащил из папки полученные в фотолаборатории снимки. Разложил их на столе перед Калгановым.
— Наш охламон оказался просто-таки сексуальным террористом, — со смешком доложил Федоровский. — Что он с этой бабой выделывал, просто уму непостижимо. И продолжалось это часа два без перерыва. Я не знаю, как эта баба домой дойдет. По-моему, она на ногах не держалась.
Затем захлопнул папку и деловито спросил:
— Будем составлять документы на увольнение Целлера из комитета или без скандала вернем его в радиомастерскую? Все равно он в нашем деле ни на что не годится.
Калганов ответил не сразу. К удивлению Федоровского, который ожидал, что генерал с отвращением отбросит снимки и прикажет немедленно гнать Целлера из чекистских рядов поганой метлой, Калганов стал внимательно их рассматривать. Даже достал из стола лупу. Он видел, что полковник следит за ним с удивлением, но никак не реагировал. Закончив изучение фотоснимков, которые можно было смело печатать в порнографическом журнале, генерал Калганов задумчиво посмотрел на полковника.
— Во-первых, заберите негативы из фотолаборатории и принесите мне. Во-вторых, предупредите техника. Если он сболтнет о том, что видел в квартире, пойдет под трибунал. В-третьих, увольнять Целлера не будем. Вам все ясно, Игорь Мокеевич?
Полковник Федоровский научился тонко чувствовать интонации своих начальников. Он поднялся со стула и вытянулся:
— Так точно, товарищ генерал.
— Можете идти.
Окончательно растерявшийся полковник вышел из кабинета и подумал, что генерал, наверное, тронулся. Его подозрения, вероятно, усилились, если бы он знал, что, оставшись один, генерал вновь стал разглядывать снимки. Причем Калганова интересовали отнюдь не прелести незнакомки, как это можно было бы предположить, а мужские достоинства лейтенанта Целлера.
Потом генерал снял трубку внутреннего телефона и соединился с дежурным по главному управлению разведки:
— Найдите лейтенанта Целлера и привезите его ко мне домой на оперативной машине в десять вечера. Знаете мой адрес?
Ответственный дежурный, взяв остро отточенный карандаш, записал адрес генерала Калганова, начальника управления «С» — нелегальная разведка, аккуратным почерком прирожденного канцеляриста.
Вместо пяти лет Петра Вагнер, соучастница нападения на тюрьму, провела за решеткой всего один год. Суд высшей инстанции и в самом деле счел приговор излишне суровым. Молодая девушка из хорошей семьи, никогда не нарушала закон, запуталась, попала под дурное влияние, сейчас раскаивается, ей преподнесен хороший урок, она твердо настроилась на исправление…
Родители хлопотали, газеты сочувствовали, адвокаты старались. Словом, её выпустили за хорошее поведение.
К ужасу одних и молчаливому восхищению других, Петра Вагнер, выйдя из тюрьмы, решила как ни в чем не бывало вернуться домой. В большом городе её появление прошло бы незамеченным. В большом городе, но не в её родном городке.
В детстве Петра Вагнер стеснялась говорить, где она родилась. Потом, напротив, научилась произносить название родного города с вызовом. Петра Вагнер родилась в городе Дахау.
Один из первых устроенных нацистами концентрационных лагерей, который принес печальную славу городу, стоял в стороне. На месте лагеря был после войны устроен музей, но горожане туда не ходили. Жители Дахау, баварского городка с более чем тысячелетней историей, утверждали, что в 1933-м они голосовали против нацистов и в создании концлагеря не виноваты.
Когда Петру освободили, встретить её она попросила свою лучшую школьную подругу Кристину фон Хассель, которую все, кроме её собственных родителей, называли просто Кристи.
Она приехала за Петрой на машине. Подруги обнялись. Петра забросила в багажник битком набитую сумку и плюхнулась на сиденье рядом с Кристи.
Петра здорово располнела в тюрьме, у неё появился второй подбородок, но черты лица стали жестче. Она постриглась совсем коротко и в своем балахоне была похожа на мужчину.
Выход на свободу подействовал на Петру очень сильно. Она без умолку болтала.
— Едем сразу домой? — перебила её Кристи.
— Нет, нет, — взмолилась Петра. — Давай остановимся в гостинице, поужинаем, немного выпьем, выспимся, а утром поедем.
Они взяли один номер с двумя кроватями. Петра заказала в номер ужин с шампанским. Она рассказывала о тюремной жизни, но не называла никаких имен, боясь, что их подслушивают — предположение, которое Кристи показалось нелепым.
Ела Петра мало, зато много пила. Лицо у неё стало красным, глаза горели. Допив шампанское, она, несмотря на вялое сопротивление Кристи, по телефону заказала ещё два мартини. За год в тюрьме Петра отвыкла от спиртного и быстро опьянела. Кристи, домашний ребенок, воспитанный в строгости, выпила меньше, но и её повело.
До того дня, когда Петру арестовали, Кристи и не подозревала, что подруга детства занимается чем-то нелегальным.
Соседи считали Петру Вагнер послушной дочерью, но бесцветной, лишенной особых интересов и увлечений. Ее отец был юристом, членом городского совета от правящей Христианско-демократической партии.
Будучи студенткой, Петра трогательно заботилась о парализованных больных, считалась необыкновенно чувствительной. Она мечтала посвятить себя больным детям, подыскала работу в приюте для неполноценных детей.
— Когда же все это началось? — расспрашивала её Кристи.
У Петры был школьный друг, начитанный марксист. Однажды он привел её в молодежную коммуну, где жили одни хиппи. Тихой и домашней Петре понравилось в коммуне. Здесь все было иначе, чем дома, свободно и легко. Нравы свободные, спали кто с кем хотел, тут же без скандалов и ревности менялись партнерами. Курили марихуану, устраивали концерты, ходили на митинги.
Очень здорово было сознавать, что как женщина она по-настоящему эмансипирована, что она может какие-то вещи делать лучше, чем мужчины. Но уже через несколько месяцев ей стало скучно. Деятельная по натуре, Петра решила помогать членам боевой революционной организации «Революционные ячейки», которые отбывали срок в тюрьме.
Она примкнула к комитету «Красная помощь». Лозунг у этих ребят был заманчивый: разрушай все, что разрушает тебя.
Члены комитета переписывались с заключенными, и из этих писем, из-за тюремной цензуры выдержанных в отвлеченно-теоретическом ключе, она многое узнала. Письма критиковали её за размытость позиции и требовали определенности: или полностью поддерживай «Революционные ячейки», или отойди в сторону.
Петра постепенно втянулась в эту работу: подготовка адвокатов для процессов над террористами, сбор пожертвований, обработка писем заключенных, которые они пересылали друг другу через адвокатов.
К письмам в тюрьму прикладывались наиболее интересные статьи из прессы, рецензии и списки новых книг. Заключенные всегда спрашивали, кто именно готовит им такие информационные пакеты. Между заключенными и новичками возникало прямое общение и начинался процесс обучения революционной теории.
Заключенные требовали дисциплины и обязательности, давали советы, настаивали на том, чтобы Петра и другие читали определенные книги и писали им отчеты.
С утра в комитете «Красной помощи» изучались свежие газеты и делались ксерокопии для заключенных, писались им письма. Около полудня приходили курьеры с вещами, которые следовало передать в тюрьму. В течение часа они спешно паковали все посылки, и адвокаты отправлялись в тюрьму.
После обеда шли политические и организационные дискуссии. Когда возвращались адвокаты, они приносили последние указания заключенных. Письма были исчерканы красным карандашом, заключенные вели себя как школьные учителя.
Половина комитета тут же начинала выполнять указания, добывая все необходимое — от джинсов до радиоприемников. Другая — изучала теоретические советы заключенных.
Вечером в комитете устанавливалась атмосфера коммуны: они перетащили туда матрасы и проигрыватели, курили марихуану, спорили и любили друг друга.
Работа делала жизнь осмысленной, открывала перед ними определенное политическое будущее. Помимо всего прочего, возникало ощущение принадлежности к авангарду борьбы за справедливое дело. Петре нравилась дисциплина, необходимость подчиняться приказам — все то, что ещё недавно она напрочь отвергала.
Она попала в компанию молодых женщин, которым завидовала, потому что они обрели уверенность в себе, они знали, как вести себя на людях, их уважали потому, что они участвовали в этой деятельности. Они стали её идеалом, Петра пошла за ними…
Через много лет ей придет в голову одна мысль: если бы в юности она встретила других людей, которые произвели бы на неё столь же сильное впечатление, она пошла бы за ними.
Если бы она встретила мужчину, который полюбил бы её и хотел семьи, детей, она отказалась бы от политической борьбы. В то время у неё не было собственного мнения.
Но она встретила людей, которые вовлекли её в эту борьбу. Ей, попросту говоря, не хватало уверенности в себе…
По вечерам они часто говорили о том, что, только уйдя в подполье и ведя вооруженную борьбу, можно жить в этой стране. Великая цель избавляла от разочарований повседневной жизни.
Положение заключенных её очень трогало: она представляла себе пытаемых, униженных людей в звуконепроницаемых одиночках, где тюремщики пытаются сломать их волю научно разработанными методами.
Заключенные устроили голодовку, и один из них оказался настолько упрямым, что умер.
В немецком уголовном праве записано, что решение о принудительном питании фактически зависит от медиков. Там указано, что к принудительному питанию не прибегают до тех пор, пока «можно исходить из того, что заключенный голодает по собственной воле. За исключением случаев, когда возникает острая опасность для его жизни».
Как показало вскрытие, уже за два дня до смерти у него наступили вызванные длительным голоданием неустранимые нарушения функции спинного мозга. Заключенный ещё сохранял возможность свободного волеизъявления, но шансов выжить у него уже не было.
При росте в один метр восемьдесят три сантиметра на смертном одре он весил всего тридцать девять килограммов. Его смерть была поворотным событием, которое привело Петру к решению взяться за оружие. Она впервые увидела смерть так близко и чувствовала себя морально сопричастной, потому что не смогла предотвратить эту смерть.
Они все чувствовали себя виновными, потому что не могли спасти товарища.
Голодовка, закончившаяся трагически, показала ей всю беспомощность простого человека перед властью. Она поняла: бессмысленно противостоять этой системе в белых перчатках, больше нет места рефлексиям, она должна взяться за оружие.
В её жизни наступил период, когда она ещё не ушла в подполье сама, но уже начала практически помогать террористам. Это был билет в подполье.
Время, которое человек проводит в роли помощника, позволяет ему приготовиться к нелегальной жизни. Но это ещё и проверка. Только тот, кто выдержал проверку и доказал способность быть городским партизаном, принимался в группу.
Лучшей проверкой считалось участие в вооруженном ограблении банка, потому что замаскированный полицейский агент никогда на это не пойдет. Но Петру приняли сразу, без испытания.
С группой её свел молодой человек по имени Гюнтер. Он несколько раз упоминал, что связан с одной подпольной группой. Такая откровенность означала, что он в Петре уверен…
Это был момент, когда все решили, что больше никто из членов «Революционных ячеек» не умрет в заключении, что всех арестованных и осужденных надо освобождать из тюрьмы любыми средствами. Стали создавать подпольную структуру для проведения боевых операций. Гюнтер сообщил о Петре людям, которые находились в подполье. Они-то и должны были решить, брать её или нет.
Они настороженно относились к тем, кто без приглашения, по собственной инициативе пытался вступить с ними в контакт. Но Гюнтер был проверенным человеком.
Старшее поколение террористов разработало строгую схему беседы с новичком. Люди в масках, которые разговаривали с Петрой Вагнер в полутемной комнате, знали, что первая встреча с сочувствующим является решающей. Им важно было в первом же разговоре оценить степень её решимости идти до конца, волю к сопротивлению, её способности и возможности.
Может ли она сделать то, что от неё захотят? Готова ли и в состоянии ли она физически перенести арест, суд и заключение, если её когда-нибудь поймает полиция?
Ей сразу все объяснили: чего от неё хотят, какому риску она отныне будет подвергаться, какие меры предосторожности ей придется соблюдать.
Петре говорили, что от соблюдения правил безопасности зависят её собственная жизнь и жизнь других членов группы, что она нуждается в самодисциплине. И одновременно ей внушали, что её потребности, надежды, ожидания могут быть реализованы только при участии в подпольной работе.
Через месяц Гюнтер сообщил ей, что решение подпольщиков было положительным. Она встретилась с двумя террористами в одной пивной во Франкфурте-на-Майне возле центрального вокзала. Все вместе они пошли в «опорный пункт» — меблированную мансарду. Здесь Дитер Рольник, который после ареста старших товарищей возглавил «Революционные ячейки», собрал остаток группы.
Петра была разочарована. Заключенные в письмах рассказывали о складах оружия, о разветвленной информационной структуре, подготовленных кадрах и боевых отрядах — так, словно все это существовало в реальности.
На самом деле сохранился только небольшой запас чешской взрывчатки, украденные на складе бундесвера старые ручные гранаты, самодельное руководство по изготовлению фальшивых документов и скромная сумма денег. Боевая группа состояла из пяти человек — остальных полиция выследила.
Пока что полиция ими не интересовалась, но они старались вести себя по всем правилам конспирации. По вечерам спорили до хрипоты, как создать новую структуру, но не могли ни о чем договориться. С горем пополам написали отчет о своих дискуссиях в тюрьму и получили оттуда уничтожающий ответ. От них требовали действий, прежде всего действий, а не пустых дискуссий.
Они пытались завербовать новых членов, снять конспиративные квартиры, придумать какие-то планы по освобождению заключенных. Составили список влиятельных людей, которых можно похитить, самолетов, которые можно угнать, и посольств, которые можно захватить.
Петре поручили изучить ситуацию с немецким посольством в Берне. Она поехала в Швейцарию и, просидев там неделю, пришла к выводу, что в Берне у них ничего не получится.
Для поездок ей давали деньги, чужие паспорта и водительские удостоверения. «Революционные ячейки» могли существовать только потому, что их поддерживали вполне благонамеренные люди, о симпатии которых к террористам полиция и не подозревала. Они снабжали террористов деньгами и часто отдавали свои документы, а сами получали новые, заявив в полиции, что старые потеряны.
От мансарды во Франкфурте они отказались, а квартира в Кельне, снятая для «одинокой женщины», была слишком мала для них всех: там ночевало по четыре человека.
— Двое из них и вытащили Рольника из тюрьмы, — закончила Петра свой рассказ. — А всю подготовительную работу сделала я, и напрасно я не послушалась совета немедленно исчезнуть.
— А куда же ты могла деться? — заплетающимся языком спросила Кристи.
Петра ухмыльнулась, но ничего не сказала.
Уже было поздно, и они стали ложиться спать. Утомленная дорогой, вином и рассказами, Кристи буквально провалилась в сон. И это был чудесный сон.
Она была в постели не одна, а с мужчиной. Она не могла разглядеть его лицо, но тело у него было необыкновенно красивое и мускулистое. Он был совершенно голый и ласкал Кристи. В её жизни это происходило в первый раз.
Он откинул одеяло, медленно и аккуратно поднял её ночную рубашку и стащил с неё трусики. При этом мягким голосом неизвестный шептал:
— Тихо, деточка, тихо. Тебе будет хорошо, очень хорошо. Ты не пожалеешь. Я обещаю.
Его руки нежно гладили её ноги, аккуратно их раздвигая. Затем он взялся за её грудь, и Кристи только жалела, что её девичья грудь такая маленькая. Каждое его прикосновение заставляло её трепетать. Наконец его голова оказалась у неё между ногами. В темноте она не видела ничего, но ощутила влажное прикосновение языка. Кристи почувствовала доселе неведомое ей блаженство. Она начала постанывать и проснулась.
На ней не было ни ночной рубашки, ни трусиков, и в постели она действительно была не одна. Кристи оцепенела от неожиданности.
Между её ног устроилась коротко стриженная голова. Но это был не очаровательный незнакомец. Это была её подружка Петра Вагнер, совершенно голая и пьяная. Она подняла голову и заплетающимся языком пробормотала:
— Я хочу тебя. У тебя такое тело, такая кожа…
Услышав её голос, Кристи окончательно пришла в себя. Она взвизгнула и вскочила с кровати. Подхватила со спинки стула свои вещи и подбежала к двери. Щелкнул выключатель, загорелся свет, заставив её сощуриться.
— Куда ты? — всполошилась Петра, чуть не свалившись с кровати.
— Не подходи ко мне! — завопила Кристи.
Она пыталась одеться, но руки у неё дрожали. Она никак не могла надеть блузку и застегнуть юбку.
Голая Петра подошла к ней. У неё была большая обвисшая грудь, толстые коротковатые ноги. Она прислонилась к косяку и захныкала:
— Не обижайся на меня, Кристи. Я напилась и ничего не соображала. Мне почудилось, что… Понимаешь, у меня же никого не было целый год.
Кристи лихорадочно одевалась. Ее трясло от негодования.
Петра вдруг без слов опустилась на колени. Она заплакала. Этого Кристи не ожидала.
Она без сил присела на деревянный стул возле двери. Некоторое время они молчали, стараясь не смотреть друг на друга. Петра по-прежнему стояла на коленях. Кристи, прижав к груди пиджак, пыталась привести в порядок свои мысли. Петра — лесбиянка?
— Прости меня, — монотонно повторяла Петра, — прости, если можешь. Если бы ты знала, что мне пришлось пережить.
Она опять заплакала.
— Ладно, — устала сказала Кристи. — Забудем и давай спать. Только по-настоящему.
Петра с трудом поднялась, колени у неё стали ярко-красные. Она кивнула и пошла к своей постели.
Засыпая, Кристи стыдливо подумала о том, что, пока она не проснулась, ей было очень хорошо. Как жаль, что она до сих пор девственница и не испытала все это с настоящим мужчиной.
Утром у Петры началась настоящая паранойя. По дороге домой, прямо в машине, она стала писать письма соратникам. При этом постоянно оглядывалась. В какой-то момент ей, видно, что-то показалось. Кристи не успела ахнуть, как Петра щелкнула зажигалкой, подожгла свои письма и бросила горящие бумаги прямо на пол машины.
Кристи нажала на тормоза так, что они обе чуть не вылетели из машины через лобовое стекло.
— Ты с ума сошла! — Кристи стала топтать ногами горящие бумаги.
Петра пыталась её остановить:
— Ты что, не видишь? Нас преследуют! Надо немедленно уничтожить эти бумаги, а то меня опять упекут за решетку.
Машина Кристи чуть не загорелась, и тут мнимые преследователи остановились, чтобы спросить, не нужна ли им помощь и не прислать ли пожарных.
Кристи довезла Петру до дома и поспешила распрощаться с подругой детства. Она устала и хотела отдохнуть. К тому же у неё дома вставали очень рано, и ей не стоило опаздывать к завтраку. Родители не видели её несколько месяцев, пока она сдавала экзамены.
Прежде чем Кристи успела отстраниться, Петра смачно поцеловала её в губы и радостно сказала:
— Увидимся завтра.
Рюмочка вишневой водки — вот и все, что позволял себе фон Хассель по воскресеньям. Кристи сразу увидела, что в родительском доме ничего не изменилось.
Завтрак отца состоял из все той же одинокой булочки, слегка намазанной маргарином, двух тоненьких кусочков ветчины, большой чашки кофе с молоком. В доме не принято было тратить деньги на еду. Мать только попила кофе и съела кусочек хлеба с клубничным джемом собственного изготовления. Кристине полагалась детская диета — тарелка с кашей и йогурт без сахара.
— Что за мотовство? Нам это не по карману, — ворчал отец, когда мать приносила из супермаркета несколько помидоров, яблоки и овечий сыр.
Сладкое покупали только в праздники. Но Кристина из-за этого не страдала. Высокая, спортивная девушка, она каждый день плавала в бассейне, играла в школе в волейбол и не скучала без конфет и печенья.
Отец не был скупым, просто считал, что деньги можно использовать с большей пользой. Летом Кристина, помогая на ферме, что-то зарабатывала и сама покупала большой кекс с цукатами, апельсины и бананы. Когда она гордо приносила домой кульки, он посматривал на дочь неодобрительно.
В столовой, как всегда по воскресеньям, царила полная тишина, только сквозь открытое окно доносился звон колоколов. Лето было на излете, но ещё стояла чудесная погода. Отец сидел в белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Воротнички — это забота матери. Отцовские рубашки в прачечную не отдавали.
Допив кофе, отец развернул газету. Собственно говоря, он знал, что выглядит старомодным, что давно наступили иные времена и даже его сверстники сильно изменились. Но ему не хотелось меняться. После того как ему удалось получить работу на почте, все пошло на редкость хорошо. А от добра добра не ищут. Что касается дочери, то по крайней мере плохому её дома не научат.
— Пойдешь купаться? — спросила мать, собирая посуду со стола.
На ней был старенький, но безупречно чистый передник. Двое старших сыновей давно покинули родительский дом. Один преподавал топографию в военной академии, другой служил в банке во Франкфурте-на-Майне. Мать с грустью следила за тем, как дочь становится взрослой. Умная, талантливая девушка, конечно же, в маленьком городке не останется, переедет в большой город, значит, родителям суждено стареть вдали от детей.
Кристина поступила в университет во Франкфурте. Сначала жила у брата, потом перебралась в общежитие. Приезжала только на каникулы. Но учеба закончена. Может быть, дочка вообще последний раз в отчем доме? Найдет себе работу, уже приезжать не сможет.
— Нет, мамочка, — сказала Кристина, — пойду собираться. Скоро на поезд.
Она попросила у отца разрешения встать из-за стола. Погруженный в газету, он неопределенно буркнул, что было сочтено согласием.
Кристина оглядела себя в зеркале и в целом осталась довольна. Стройная, высокая, с длинными волосами, правильными чертами лица. Только, пожалуй, слишком худая, и очки её как-то сушат.
Собираться ей было недолго. Чемодан она сложила заранее, хотя вещей получилось много. Руководитель группы посоветовал взять с собой все необходимое — в Москве не найдешь самых простых вещей. Говорят, там не купишь ни зубной пасты, ни туалетной бумаги. Еще они накупили в дорогу растворимый кофе и печенье. Кристина вместе с группой выпускников института отправлялась в Москву на международный семинар. Тема: положение женщины в современном мире. Кристина учила русский язык и очень хотела попасть в Москву.
Закончив университет, Кристи разослала заявления с просьбой о приеме на работу в несколько мест и теперь ждала ответа. Она не сомневалась, что легко найдет себе подходящее дело. Профессора восторгались её способностями, она знала несколько языков, в том числе русский и арабский, и у неё были даже организаторские способности.
Перед отъездом Кристи зашла попрощаться с Петрой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я