ДЕЛОВОЙ - главная     Авторам и читателям    научная книга "Деньги"    Контакты
научные статьи:   анализ конфликтов на Украине и в Сирии по теории гражданских войн    демократия и принципы Конституции в условиях перемен    три суперцивилизации    государственные идеологии России, Украины, ЕС и США    три глобализации: по-английски, по-американски и по-китайски   
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Когда-то борода его побывала в академии и надолго запомнилась там многим. Но потом Мирополов ушел а армию и уже целую вечность командует батальоном. С каждым годом борода его становится гуще, и все меньше волос остается на голове. Однако служебное усердие Мирополова неизменно. Саперы налаживают штурмовые пешеходные мостики на длинных поплавках, обтянутых прорезиненной тканью и набитых соломой. Общевойсковые командиры ведут занятия с группами: объясняют, втолковывают. Карбышев бегает по группам.
– Почему поплавки не намокают в воде?
– Почему переправа не боится пуль?
За спиной Карбышева – комиссия. Мирополов ни на шаг не отстает от гостя. Он не видел Карбышева с тех пор, как ушел из академии, а было это добрых четырнадцать лет назад. И теперь усердно оглядывал знаменитого инженера.
Вдруг Карбышев обернулся:
– Где и когда мы с вами встречались, товарищ комбат?
Мирополов захлебнулся от радости: «Уфф!»
– В Москве, на Кропоткинской улице, товарищ комдив!..
А вот и лагерь Военно-инженерной академии. Сопровождавшим Карбышева лицам было известно, что его старшая дочь учится в академии. Большинство из них в душе осуждало странную идею превращения девушки в мужчину и удивленно помалкивало. К лагерю, свистя, подбегала «кукушка» – маленький паровозик с двумя вагонами. Интересного кругом было немного. Перед старинным усадебным парком – палатки, словно огромная стая белых куропаток, плотно прижавшихся к земле. Открытая «с вольного духу» столовая под гигантским навесным «грибом». Служебные домики, пруд для переправ и мостовых работ, площадки маскировочных устройств, несколько дорожных машин и лесопильных приспособлений… Все.
Солнце всползало на небо, усталое, еле живое и холодное в эту сумрачную весну. А Елена уже была на ногах. Усталая и тоже еле живая, она быстро натягивала казенные сапоги на свои стройные, мускулистые ноги и застегивала суконную гимнастерку на узенькой груди. День начинался с топанья по полям. Хрупкая, слабая, Елена отставала от строя. Стыд!.. Стыд!.. Но это было только поначалу. Потом – все реже и реже. Однако и теперь случалось. И в тот самый день, когда Карбышев появился в лагере, то же случилось. Красная, потная, пыльная, тащилась Елена позади строя. Всякий, взглянув сейчас на нее, непременно подумал бы: «Вот бедная девочка! Ведь это – предел изнеможения…» Так оно и было; и уж, во всяком случае, именно так казалось самой Елене. Отчасти по этой причине она увидела отца лишь после того, как он отыскал ее своими стариковскими глазами. Но, даже отыскав дочь и сразу поняв, как ей тяжело, он продолжал вполголоса разговаривать со строевым командиром.
– Стараемся не очень трудить, товарищ комдив, – докладывал командир с таким выражением на длинном костлявом лице, словно его только что уличили в чем-то нехорошем, а он хоть и не виноват, но вынужден все-таки оправдываться, – да ведь как же быть-то?
– Ничего, ничего! Правильно! – сказал Карбышев и позвал к себе дочь.
Елена подбежала и вытянулась. Странно: изнеможение, которое она чувствовала за минуту перед тем, вдруг пропало. Карбышев посмотрел на нее и, догадавшись, улыбнулся глазами.
– Здравствуйте, Карбышева!
Потом добавил тихо:
– Терпи, Аленка! Тонкая былинка не ломается.
…Когда Дмитрий Михайлович уезжал из лагеря и, стоя возле «ЗИСа», говорил какие-то последние слова членам комиссии по испытанию новых средств переправы, Мирополов был тут же. По правде сказать, он не слышал да и не слушал того, что говорил Карбышев. Он только с неослабевающей жадностью ловил его движения и смену выражений на живом, подвижном лице. Мирополову хотелось еще раз подчеркнуть на глазах у всех особый характер своего старого знакомства с замечательным комдивом и для этого не просто проводить Карбышева, а еще и усадить его в машину с сердечной заботливостью гостеприимного хозяина. Мирополов крепко держал дверцу машины, готовясь захлопнуть ее с разлету, когда наступит соответствующий момент. И момент наступил. Карбышев приложил руку к козырьку, вскочил на подножку, шагнул к сиденью. Дверца с треском захлопнулась, и на рукав Мирополова брызнуло яркой кровью из прихваченного ею карбышевского пальца. В первое мгновение Мирополов даже и не сообразил, что именно произошло и откуда кровь. Но это было только мгновение. Лицо комдива исказилось гримасой боли.
– Черльт возьми! – сказал он, пытаясь выдернуть палец из зажавшей его дверцы.
Карбышев и Мирополов побледнели одновременно и одинаково сильно. Кто-то – не Мирополов – закричал:
– Фельдшера!
Но дверь распахнул все-таки Мирополов – он это очень хорошо помнил. Кровь из пальца лилась густой горячей струей. Мирополов схватился за голову. Карбышев вырвал из кармана носовой платок и замотал палец. Его взгляд уперся в отчаянную физиономию Мирополова, скользнул по его поднятым кверху рукам и остановился на могучей бороде.
Карбышев улыбнулся:
– Перестаньте нервничать, товарищ комбат! Мне больно, а не вам. Что? Не можете?
Мирополов простонал:
– Н-не могу!
Улыбка сбежала с лица Карбышева.
– Тогда я вам приказываю немедленно прекратить это безобразие!
* * *
Мир становился похожим на котел. Под котлом пылало пламя. Внутри что-то кипело с неистовым напряжением. Плохо привинченная к котлу крышка судорожно дрожала. Международный империализм подкармливал из рук военного зверя германской фашистской агрессии. Воинствующие политиканы, уцепившись за власть, дружно взламывали фронт миролюбивых государств. Самураи на Хасане и Халхин-Голе пробовали силы в прямой борьбе.
………………………………………………………
За окном шумел май, и ветер бросал в комнату теплые запахи обласканной солнцем счастливой земли. Деревья звенели листвой, пели тонкие девичьи голоса – чудо весны совершалось за окном комнаты. Совершалось оно и внутри Карбышева.
Чуть-чуть пошевеливая губами, старательно вчитывался он в лежавшую перед ним бумагу. Ровный почерк покрывал прямыми строками обе стороны листа.
«Переход к коммунизму требует от всех трудящихся нашего великого Советского Союза настойчивого овладения большевизмом…
Участвуя своей ответственной работой преподавателя по подготовке высококвалифицированных кадров нашей Рабоче-Крестьянской Красной Армии вместе со всей страной в построении коммунизма, я хочу быть ближе к великой Коммунистической партии большевиков и прошу партийную организацию принять меня в кандидаты ВКП(б).
Обязуюсь настойчиво и систематически работать над изучением большевизма, над освоением великого учения марксизма-ленинизма, активно участвовать в общественной и партийной работе, образцово соблюдать трудовую дисциплину, быть бдительным и всемерно бороться с изменниками нашей Родины и врагами народа… Комдив Карбышев».
Когда же окончательно созрело это решение комдива Карбышева? Ведь не пятнадцать же лет назад? И не сегодня, двенадцатого мая…
Конечно. Оно созревало постепенно, по мере того как он завоевывал доверие партии. Партия ему доверяет, а это и значит: коммунист. Были годы проверки, самопроверки. Отходили в прошлое неустойчивость политической мысли, боязнь упреков в карьеризме. Все отчетливее ощущалась трудность работы без партийного контроля, без партийной помощи.
«Дочь – член партии, а я – нет. Вдруг когда-нибудь придет в голову Елены: «А странную все-таки жизнь прожил отец! Как будто и с партией, а не в партии…» Нельзя, чтобы дочь так думала, никак нельзя. Как я хочу видеть своих детей комсомольцами и коммунистами, так и они вправе желать, чтобы давнишние мои убеждения были наконец признаны действительно «моими». Подступала старость, и вместе с ней созревало решение…
Карбышев мысленно говорил очень важные, совершенно правдивые, все объясняющие собой вещи. Мог бы он к ним прибавить и еще одну. Она-то, собственно, и привела его сегодня к написанию заявления. Привела и вложила нынче перо в его руку. И, словно отвечая кому-то на еще не заданный никем вопрос, он громко сказал:
– Итак: почему же все-таки именно теперь вступаю я в партию? Очень просто. Время тяжкое. Будет еще тяжелей. И, шагая через высокий порог, я хочу пережить это грозное время вместе с партией, а если нужно будет, то и умереть за партию в ее рядах.
* * *
Действительно, время становилось все тяжелей. Громадная война заливала почти всю Европу. В начале апреля гитлеровские войска приступили к захвату Дании и Норвегии. Через месяц вторглись в Бельгию, Голландию и Люксембург. Около тридцати германских дивизий сосредоточилось против слабейшего, Саарского, участка линии Мажино. Затем немецкие моточасти вышли к Па-де-Кале. Открылось наступление на реке Сомме, и начались бои за Париж. Гитлеровские генералы повели атаки на Саарский участок линии Мажино. Французские армии отходили сперва на рубеж Верден – Марна – Сена, а оттуда и дальше, обнажая левый фланг и тыл знаменитого Лотарингского укрепленного района. Пятнадцатого июня пал Верден. На следующий день Рейно ушел в отставку – "мавр сделал свое дело», – и преступный карлик Петэн принялся формировать кабинет поголовной измены. Английские войска уходили из Нормандии. Понадобилось всего четыре дня, чтобы сдались Орлеан, Лион, Брест и Нант. Двадцать второго в Компьенском лесу под Парижем было подписано перемирие. «Что же должно за этим последовать?» – думал весь мир.
* * *
Выяснилось, что морской факультет Военно-инженерной академии, на котором обучалась младший военный техник Елена Карбышева, должен быть переведен в Ленинград и поступить в состав Высшего военно-морского строительного училища. Выяснилось также, что командиры, обучающиеся на факультете, перейдут на положение курсантов. Лидия Васильевна забила тревогу.
– Да как же это будет? Лялька не ест рыбы, а там их только рыбой и будут кормить (поразительна осведомленность Лидии Васильевны!). И вообще Лялька почти ничего не ест. Кто же за ней будет следить? А где Лялька будет там жить? Не в общежитии же с курсантами?…
Со времени переезда Елены в Ленинград очень многое изменилось как вокруг, так и внутри нее. Прежде всего изменилась атмосфера товарищества и простого, веселого дружества, которую ей удалось без особого труда создать около себя в Военно-инженерной академии. Правда, товарищеских, дружеских отношений было и в Ленинграде не меньше, и были они не хуже, чем в Москве. Только в эту область чистых настроений все с большей силой вторгался здесь совершенно иной мотив. Тонкая, стройная фигурка Елены, смуглый румянец ее нежных щек и быстрый взгляд, умевший вспыхивать загадочно темным огнем, мутили курсантские головы. Стоило веточке ландышей закачаться в петлице ее матросской куртки, как со всех сторон неслись к ней вздохи и восхищенный шепот: «Девушка – май!» Были курсанты с такими откровенно влюбленными глазами, что все, о чем бы они ни заговорили с Еленой, не могло иметь ровно никакого другого значения, кроме единственного: «Люблю!» О таких Елена думала, притворяясь сердитой: «Вот моллодой человек»… Но что-то изменилось и в ней самой. В Москве тоже началось с активности этих «моллодых людей». А кончилось совсем другим, потому что она нашла в себе довольно твердости и энергии для решительной борьбы с их активностью. В Ленинграде что-то мешало Елене быть твердой и энергичной. Открытия, которые она делала, наблюдая за собой, подрывали ее уверенность в себе. Здесь она впервые испытала тревожное чувство радости, внушая любовь и любуясь ею. Маленький шаг отделял ее от того, чтобы и самой захотеть любить. Розовый кипяток ее жил быстро превращался в настоящую густую кровь. Елена еще властвовала над собой умом, но уже искала, кому бы покориться сердцем. Кому?
Все чаще вспоминала она слова матери: «Помни, Лялька: умные люди бывают скучными, а талантливые – никогда. Талантливый человек все видит, все замечает, всегда заинтересован чем-нибудь. Вот почему я счастлива с твоим отцом…» Елена оглядывалась, зорко высматривая, выискивая такого талантливого человека. И мысль и сердце ее взволнованно бились. Как будто ничто не препятствовало ей быть счастливой. А когда отец, приехав в Ленинград, спросил ее: «Счастлива?», она не знала, что ответить. Это потому, что жить без страстных поисков настоящего счастья нельзя. Жить – искать счастье. И лишь к апрелю месяцу, когда на зелень ленинградских парков и садов легли такие необычайно яркие краски, что ни на какой картине не встретишь, оно нашлось…
Избранником Елены был ее товарищ по училищу – юноша способный, трудолюбивый, умный и душевный, только без блеска в мысли, без сверкания в словах. Такие, как он, хорошие и нужные люди обычно бросаются в глаза из вторых рядов, но остаются совершенно незаметными в первых. Уже очень, очень много раз Елена видела его и на лекциях, и в общежитии, всегда с ясным, нежным и застенчивым взглядом, обращенным на нее. Но если он не был талантлив, как того хотела Лидия Васильевна, то и к разряду совсем обыкновенных «моллодых людей» отнести его тоже было невозможно. Однажды он сидел с книгой у окна, под теплым и ласковым весенним солнцем, нагнувшись и заткнув уши, чтобы не слышать шума, наполнявшего комнату. Действительно, он не слышал шума. Зато и легких шагов дежурившей в тот день по общежитию Елены тоже не услыхал. Она видела его профиль, склоненный над книгой, упрямый, чистый и четкий профиль под светлой шапкой гладких волос, ровно распадавшихся на пробор посредине. Он не мог знать, что Елена – рядом. Она подходила к нему со спины. Уши его были плотно прикрыты ладонями рук. Внимание захвачено книгой. И вдруг он вскочил с табуретки, да так неловко, что она упала. Нагибаясь, чтобы поднять ее, покраснел, и румянец конфуза уже больше не сходил с его лица.
Ей захотелось помочь ему, сказав что-нибудь очень шутливое и доброе.
– Замечательно, как это вы без глаз, без ушей…
– Ничего замечательного нет, – резко возразил он, – и быть во мне ничего замечательного не может.
– Это почему же?
– Уж такой я человек.
– Ошибаетесь, – засмеялась Елена, – а я думаю, что каждый человек обязательно чем-то замечателен. Так и отец мой думает.
От этих благодетельных слов румянец конфуза мгновенно схлынул с его лица. И он стоял теперь рядом с ней, бледный, с добрым подбородком, с глазами, радостный блеск которых был влажен и горяч, как слеза…
* * *
Случилось это вскоре после получения Карбышевым звания генерал-лейтенанта инженерных войск.
Письмо Елены коротко сообщало о том, что она вышла замуж. Прочитав письмо, Лидия Васильевна окаменела. Потом с жадной энергией перечитала его еще и еще – раз десять подряд… И тогда, наконец, лицо ее приняло выражение стремительности и порыва, большие серые глаза требовательно остановились на муже, и бледные губы решительно произнесли:
– Дика, немедленно поезжай в Ленинград!
Был момент, когда изумление, похожее на окаменелость, чуть было не овладело и Карбышевым. Но он живо стряхнул это с себя. Положение почти сразу представилось ему с наиболее ясной из всех его сторон, и он облегченно вздохнул. Елена была права. Вмешиваться не было ни малейшего смысла. Но увидеть и узнать – надо.
– И не подумаю ехать, мать.
Лидия Васильевна всплеснула руками:
– Дочь, родная дочь…
Карбышев весело насвистывал в передней; он собирался уходить и, по обыкновению, спешил.
– Прикинь тут без меня сама, да поспокойнее. И поймешь, кому из нас следует ехать…
В этот же день Карбышева вызвали к очень высокому начальству. Разговор не имел никаких предисловий. Речь сразу пошла о том, что особенности современного боя – высокая точность и плотность огня, авиация, мотомехсоединения, широкие возможности маневрирования – требуют непрерывного и четко организованного инженерного обеспечения. Ключ к победе в современной войне – правильное сочетание большого маневра с развернутой системой инженерных сооружений.
– Существует вреднейший взгляд, будто маневренная война снижает значение инженерного оборудования, едва ли не сводит его на нет. Именно вы, товарищ Карбышев, очень правильно восставали в своих последних статьях против этого взгляда…
Итак, инженерное оборудование границ – что нужно, как нужно, сколько нужно – становится важнейшим вопросом. Чтобы помочь его решению, Карбышеву надлежало выехать на западную границу, проинспектировать Гродненский укрепленный район, выработать там, на месте, практические предложения по усилению его обороны и проследить за их реализацией. Невозможно было бы придумать еще что-нибудь более согласное с тем, чего желал для себя Карбышев.
– Мы очень рассчитываем на вас…
Он вскочил с кресла и вытянулся по-солдатски.
– Слушаю-с!
И потом, как бы окончательно подтверждая безошибочность возлагаемых на него расчетов, добавил, тоже вполне по-солдатски:
– Благодарю за честь!
* * *
Пятого июня в Москве было очень холодно, среди дня из летучих белых облаков падали на улице звездочки неподдельного снега. В этот день Карбышев, выйдя из Академии Фрунзе, с удивлением разглядел на своей гимнастерке крохотные, быстро таявшие снежинки.
– Война делает вид, будто она – мир. Никто никого не бомбит, и разини думают: мир. А на самом-то деле война уже началась – война самая настоящая…
Завтра уезжает к Елене в Ленинград Лидия Васильевна. А еще через день отправляется в Гродно сам Карбышев. Было пасмурно. Свежий ветер дул с Москвы-реки. Облака жемчужно-матового цвета, перерезанные лучами невидимого солнца, мчались по небу, как расшитые золотом шелковые паруса, Река медленно развертывала зеленоватые, тяжелые воды… Карбышев не любил проводов и всегда старательно избегал их. Но в тот вечер, когда Лидия Васильевна уезжала в Ленинград, он, против обыкновения, был на вокзале. Бросалось в глаза его невсегдашнее, какое-то совсем непонятное для Лидии Васильевны настроение. Он неподвижно стоял возле вагона, который должен был увезти жену, и молчал, упрямо о чем-то думая. Лидия Васильевна все хотела поймать его светлую, собранную у глаз и губ, давно ей знакомую и постоянно новую улыбку, – увидеть ее и понять… Но улыбки не было.
– Что сказать Ляльке?
– Поздравь. А впрочем… сама догадаешься, что и как.
– Дика!
– Что?
– Поезжай-ка домой!
– Нет, нет, подожду!
И опять – молчание. Лидии Васильевне было очень тяжело. Так тяжело, что она не стерпела.
– Дика, уходи!
– И не стыдно гнать? Ведь долго, очень долго теперь не увидимся!
Наконец-то он улыбнулся слабой, бледной улыбкой. И Лидия Васильевна с неясным ощущением горя в душе подумала: «Уж лучше бы не смеялся… Что с ним? Что будет с нами?»
Затянуто продребезжали звонки – два. Дика протянул руки, быстро и крепко обнял судорожно хватавшуюся за вагонный поручень жену и помог ей подняться на площадку. Потом легко и ловко спрыгнул на перрон и пошел сначала рядом с медленно набиравшим ход вагоном, а затем все заметнее отставая от него. Лидия Васильевна, высунувшись за поручень, смотрела в сторону убегавшего к Москве дебаркадера. Слезы мешали ей. Но она все-таки хорошо различала маленькую, стройную фигуру мужа, быстро шагавшего за поездом. Она видела, как он идет, идет, идет, словно желая во что бы то ни стало нагнать поезд, и как в то же самое время что-то относит, относит и относит его назад. И вот уже она не может больше разглядеть, где Дика, и только по смутному пятнышку между двумя фонарными столбами догадывается, где надо его искать. Вот уже и пятнышка не стало. И оно пропало, и он – все пропало, все!..
Лидия Васильевна вырвала из-под ударов холодного ветра свое горящее, облитое слезами лицо и, неся в ушах свист и лязг, быстро вошла в вагон. В купе никого не было. Обрадовавшись этой пустоте, как самой счастливой из находок, она шагнула через порог и, едва успев повернуть за спиной медную рукоять двери на запор, упала на диван и заплакала…
Глава вторая
Штаб армии стоял между Брестом и Гродно, в чистеньком городке с гладкими мостовыми, с уютными зелеными улицами, весело сбегавшими к голубой реке. Помещался штаб в большом трехэтажном доме, у парка. Армией командовал тучный генерал огромного роста и могучего телосложения, окончивший две военные академии. Он принял армию недавно, всего несколько месяцев назад, и еще не вошел, по его словам, в настоящую гущу работы.
Сейчас в кабинете командующего, на втором этаже, происходило совещание. Генерал сидел в широком кожаном кресле за большим письменным столом и вел серьезнейший разговор с тремя собеседниками. Это происходило в первой половине отличного летнего дня. За предместьем яркое утро сверкало прозрачными далями, и свежие струйки прохлады еще не перестали вливаться в солнечное тепло. Но здесь, в центре города, солнце уже превозмогло прохладу. Командующему было жарко.
– Уф! – сказал он и вытер пот со лба. – Я учился у Карбышева в Академии Фрунзе. А вы, Глеб Александрович, говорите, что еще с гражданской его знаете?
– Раньше, – ответил Наркевич, – с девятьсот четырнадцатого… По Бресту. Он ведь и тогда выделялся как заметный военный инженер…
Наркевич недавно оставил свою временную полугражданскую службу и вернулся в армию. Здесь, в Белостоке, он был начальником инженеров.
– Д-да… В общем, очень хорошо, что Карбышев сюда едет. Будем говорить прямо: ведь с укреплениями-то на границе у нас из рук вон. Где стык – там и ворота. «Пожалуйте, дорогие гости». Да и самим укреплениям – грош цена. С Наркевичем за свой страх и риск возводим…
Генерал взмахнул кулаком. У него был необыкновенный кулак – очень пухлый и очень белый, точно из творога, но с яркими красными пятнами на ладонных подушках.
– Сколько раз пытался голос наверх подавать – не слышат.
– История…
– С географией. Один ответ: «Не паникерствовать! Сказано: на свою землю не пустим». Кем, когда, кому сказано? Ну и прячешь язык за щеку. Может, Карбышев зашумит. Жаль, конечно, что действовать будет не у нас, а по эстонской границе, вдоль канала до Августова. Что ж тут делать… Но и нам, по дороге, поможет. А мы ему Осовец покажем, посоветуемся. На все его вопросы прошу, товарищи, давать совершенно исчерпывающие ответы. Секретов от Карбышева у нас нет…
– Правильно, – подтвердил член Военного Совета.
Командующий повернул к начальнику штаба армии бледное от жары лицо.
– Это в особенности к вам, Петр Иванович, относится. И в оперативном пусть знают…
– Правильно, – задумчиво сказал Наркевич.
* * *
В самый день приезда, не теряя ни часа, Карбышев выехал на работы. Сопровождали его Наркевич и начальник оперативного отдела штаба армии, черноголовый голосистый полковник – академик из буденовцев времен Воронежа и Касторной. Автомобиль бежал по шоссе, подскакивая на щебнистых заплатах неровного полотна. За канавами, по сторонам шоссе, блестела под солнцем светлая песчаная россыпь. За песками кудрявилась темно-зеленая, словно маслом обрызганная, тяжелая ботва бесконечных картофельных гряд. А уж за грядами шли поля – разноцветные: ржаные, ячменные, овсяные и гречишные…
Карбышев был и рад и не рад встрече с Наркевичем. Видеть его было приятно по старой привычке. Но было в Наркевиче и что-то непривычно странное. Сегодня в столовой за завтраком до Карбышева донеслось:
– Такое у нас тут поветрие… Даже и начальник инженеров… ха-ха… Правда, еще не женат, но… Да вы, наверное, видели машинистку из оперчасти? Хорошенькая… Венецианочка…
Уж и в самом деле, не влюбился ли Наркевич под старость? Чем позже загорается звезда любви, тем ярче горит и медленнее догорает. Все может быть. И это – также… Однако Карбышев так привык видеть Наркевича именно в Москве, что встречей с ним здесь до боли остро оживлялись его собственные последние московские впечатления: грустный отъезд Лидии Васильевны; через сутки еще более грустный – самого Карбышева; на вокзале – ночная пустота; и какая-то бесповоротная одинокость в душе… Стараясь заслониться от этих тяжелых воспоминаний словами, Карбышев говорил много, быстро и нервно.
– Хорошо бы заехать в Осовец – посмотреть, что можно сделать для обороны нестарых тамошних казематов. За Брест не беспокоюсь.
– А мне кажется, что эти крепостные развалины отжили свой век, – сказал голосистый полковник, – лебединая песня их спета. Еще в академии…
– Ошибаетесь, – решительно возразил Карбышев, – обороняются не стены, а люди. Стены только помогают людям обороняться. Был когда-то в Академии Фрунзе один профессор. Он любил приговаривать: «Я не марксист, я марксоид. А гражданская война – придаток, аппендикс к мировой…». Так вот этот дурень никак не мог понять простейшей вещи: советскую крепость можно уничтожить, но взять – нельзя. И Осовец, и Брест…
– Это другое дело, – согласился громкоголосый полковник, поднялся с сиденья и, выпятив крутую грудь, оповестил: – Приехали!..
Дивизия, в расположение которой приехал Карбышев, имела точные указания насчет рубежей обороны; особым армейским приказом определены были участки для каждого из ее полков. Передний край оборонительной полосы прилегал к восточному берегу двух речек и тянулся по фронту километров на двадцать пять. За флангом – из дивизий армии эта была правофланговой – проходила шоссейная дорога, та самая, по которой прикатил сюда автомобиль с Карбышевым и штабистами. В первой линии дивизии стояли два полка. Третий был пристроен в затылок крайнему полку первой линии, со специальным назначением прикрывать направление по шоссе. Стрелковый батальон с несколькими противотанковыми орудиями в сторожевых заставах оборонял и наблюдал опасную дорогу. Командир батальона встретил приехавших с рукой у козырька, стремительно порываясь подойти с рапортом. Карбышеву бросилась в глаза его могучая борода. «Где я ее видел?» Он взглянул на майора, на его черно-коричневое от загара, исполненное радостной готовности лицо и вдруг почувствовал, как досадная тягость одинокости, вывезенная из Москвы, уходит, тает, как бы проваливается куда-то без следа. И тогда, с веселым удивлением вскинув брови, он сказал:
– Здравствуйте, товарищ Мирополов!
– Здр-равия желаю, товарищ генерал-лейтенант!
Куда ни глянь, везде виднелись земляные работы. Седая голова начальника инженеров армии не дремала, и сноровка его не бездействовала. Наркевич – старая карбышевская школа. Пехота рыла и копала; саперы учили, перебегая от группы к группе; звенели топоры, обтесывая колья; трещали ящики с «техникой», вскрываемые ловкими ударами ломов под зашив. Наркевич принялся было объяснять.
– Не надо. Все понятно.
Карбышев быстро зашагал к ближайшему месту работ, жадно вдыхая воздух – какой-то стоячий воздух, и свежий, и жаркий вместе, и, главное, полный того крепкого запаха горячо работающих человеческих тел, который он так давно знал и особенно любил.
* * *
Оба штаба – и укрепленного района, который предстояло отынспектировать, и армии, войсками которой был занят этот район, – стояли в городе Гродно. Поэтому Карбышев обосновался в Гродно, то есть занял номер в тамошней военной гостинице. Время же проводил главным образом на «точках», вдоль Немана и шлюзов Августовского канала.
Комендант укрепленного района иногда сопровождал его в этих разъездах, иногда – нет. Зато молоденький пышноволосый саперный лейтенант, прикомандированный к инспектору для «поднятия» карт и технической разработки его проектов, не отставал от своего шефа положительно ни на шаг. По вечерам Карбышев сам наносил «точки» на «поднятую» лейтенантом карту. Как ни был генерал прост, ласков и внимателен в обращении со своим юным подручным, лейтенант не поддавался на этот тон. Ему казалось невозможным погрешить какой-нибудь случайной словесной неловкостью против высокого и чистого уважения к знаменитому инженеру, состоять при котором его назначила счастливая судьба. Поэтому он ни на мгновение не распускался – всегда на месте, в постоянном ожидании приказаний и в молчаливой готовности их исполнить. Приходилось ему, правда, отвечать на некоторые вопросы Карбышева внеслужебного характера – о семье, о родине, о школе. Лейтенант отвечал на них кратко и точно. Но уж зато сам никогда никаких разговоров не затевал и ни о чем своего шефа не спрашивал. Впрочем, в Друскениках не выдержал и спросил.
Друскеники – пограничный курорт, начисто отмытый и насквозь пропитанный своею собственной минеральной водой. На главной улице городка было несколько больших и маленьких игрушечных магазинов. Попав в Друскеники, Карбышев сейчас же начал обход этих магазинов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
научные статьи:   этнические потенициалы русских, американцев, украинцев и др. народов мира    циклы и пути национализма, патриотизма и сепаратизма    реальная дружба - это взаимопомощь    чему должна учить школа    принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам   

А - П

П - Я